И перекрестился широко, истово.
Присутствующие, поднявшиеся на ноги с началом его речи, повернувшиеся к нему, восприняли ее, судя по всему, благосклонно. Ибо и в ответ принялись кланяться кто — как и что-то бубня в ответ.
По знаку Ефима Плещеев подошел к сидевшему с краю двора деду Подшивалову, Еремею Лукичу. Присел по приглашению того рядом.
— Благодарствую, ваш-бродь, от всего обчества! — негромко прогудел дед, — Казаки у нас гибнут нередко, но вот от их благородий мало кто бывает на поминках. Обычно…
— Так, вон же… хорунжий полковой! — удивился Юрий.
— То — наш казак! Кабардинский он. Сенька — Никодима Кручины сын. Вишь, как: поехал он в Ставрополь, стал-быть, учиться. А потом учебу-то бросил, да и на службу поверстался. По причине некоторой учености — офицерский экзамен сдал. Так что… вроде и офицер он теперь, однако же — свой… Мы его таковым и считаем.
Посидели молчком. Глядя, что курить на таковых поминках-посиделках не запрещено, Плещеев тоже закурил трубочку. Да и переговаривались многие казаки, пусть и негромко. Подшивалов-старший тоже не удержался, вроде как шепотом, однако же, по причине изрядного голоса получалось это откровенно плохо, спросил:
— А вы, ваш-бродь… Поранетых-то не откажетесь ли подлечить?
Юрий покосился на рядом сидящих, поморщился от обилия свидетелей, «явно греющих уши»:
— То — долг мой, ибо вместе в бою том были!
Дед кивнул с удовлетворением, однако разговора не прекратил:
— Мы ж с пониманием… Общество вам подарок соберет!
Резко отмахнувшись рукой, Плещеев пресек это:
— О том и речи быть не может! Они — товарищи мои боевые, невместно на ранах товарищей наживаться!
Еремей Лукич крякнул, кивнул с согласием, и даже вроде бы покосился с превосходством на рядом сидевших стариков, с видом: «Я же вам говорил!».
— К-х-м-м… к-х-м… А ежели не тех… ну, кто в бою с вами не был? То — как? Согласитесь ли?
«Ну а ты что думал? Долго ли этому тайным было быть? Нет, недолго!».
— Смотря что. Не за всякую болячку я возьмусь. Да и как со временем моим… Сам же, Еремей Лукич, понимаешь: сегодня я здесь, а завтра, куда под Тифлис ушлют. Так что…
— И это — тоже понимаем! — кивнул дед, — Ладно… Потом поговорим, не время сейчас.
Плещеев наклонился поближе к уху старика и спросил:
— Откуда слушок-то пошел, а?
Подшивалов поморщился, огляделся и с виноватым видом прогудел:
— Марея… Дура! Бабы — они и есть бабы! Ничё в них не держится. Чуть только полегше ей стало, когда вы помогли… Ну и — по соседкам хвастать, языком чесать! А те-то… уж чуть ли не хоронить ее вскорости собирались, а оно — вон чё! Она уже вскачь по базу, а там и по всей улице, что твой телок по весне. И языком, языком… где надо и где не надо! Ты не думай, ваш-бродь, я ее и вожжами уже выходил-поучил, да где там… Поздно уж! Сам же знашь — слово не воробей, вылетит — не поймаешь!
С досадой, но и с осознанием собственной вины в происшедшем, Плещеев кивнул.
Когда выносили в ограду гроб с телом казака, Юрий сказал Ефиму:
— На руках на погост понесете? Ага… Тогда я с тобой в пару встану, мы ростом вроде бы подходим.
— Ваш-бродь… Может, не стоит так-то? Вам-то это зачем? — удивился Ефим.
— Вот что я тебе, урядник, скажу и повторять не буду. Василий этот… хоть и почти незнакомый мне был казак, но получается, что он мой первый подчиненный, пусть и временный, кто погиб под моим началом. А посему… Должен я так, понятно ли?
Станичное кладбище было неподалеку, на горке, вправо от станицы. А потому, сменяясь, казаки донесли домовину до могилы не утомившись. Слушая молитвы священника, крестясь вслед за остальными, Юрий раздумывал:
«А ведь и вправду — первый мой погибший подчиненный. И сколько их таких еще будет? Испытываю ли я горечь потери? Честно сказать — не особо. Я и правду почти не знал казака. Но все же… есть какая-то грусть в душе!».
На поминках народа было много, потому управителями были накрыты столы в несколько заходов. Плещеева предупредили, что он, как и наиболее близкие и родные, должен будет заходить в третий, последний заход.
Видел подпоручик и охотников во главе с Макаром. Те тоже были и на похоронах, и на поминках. Макар, улучив момент, шепнул Плещееву:
— Дуван-то мы посчитали уже. Но пока не распродавали — мож кто что выберет в счет своей доли…
Юрий кивнул и ответил:
— Я тут слышал, что у младшего брата Василия — коник несправный, вроде как даже до строевого недотягивает. Вот в счет моей доли — выберете с Ефимом коня самолучшего и сведете его к ним. В качестве поклона…