— Вот! Я так ей и сказала… Где господин офицер, а где казачка простая…, - кивнула Глаша.
— Да я не об этом вовсе…, - начал было подпоручик.
— А я — об этом… Вот. Так, вы своим лечением все мои планы и порушили…
— Да уж… Даже в мыслях такого не было! Так что ж мне было… Отказать Ефиму лечить мать, что ли?
— Не знаю я… А только знаете, что еще сказала эта неблагодарная? — горько усмехнулась Глаша.
Юрий помотал головой.
— Когда дядька Некрас платки эти привез… Шипела она мне, что, дескать, на кой черт господину офицеру Анисью в баню спровадила? Не могла, что ли, сама ему спинку потереть?
— Вот ни хренаж себе… Да как я мог? Ты ж… с Ефимом!
— Вот и я о чем! А ей, грымзе этой злобной, только и того, что — платок, видите ли, Анисье. А чего, дескать, такого — ты вдова, баба молодая, с тебя не убудет! А добро-то — все в дом! Говорит, такого человека — офицера и лекаря — надо к своему дому привязывать, а не раздавать благо по дворам!
— Ишь как…, - только и оставалось, как растерянно протянуть Плещееву, в очередной раз почесав затылок.
— Отож! — кивнула женщина, — И вот так… И как теперь быть? Куковать, видно, мне так — вдовой да приживалой. Ефима эта курва оженит, молодая-то — куда больше веса в доме иметь будет. Я бы и к своим, может, ушла, да не дадут. Сын у меня, а дед Еремей внука из дома не выпустит. Да и у моих… брательник женился, уж двое детишек у них. Тесновато стало! Мы куда как победнее Подшиваловых жили…
— И как тут быть? — не понимая, спросил Юрий.
— А я — знаю? Тоже в голове ничегошеньки толком нету. Может, и права свекровка, что не Анисью надо было звать, а самой к вам в баню идти.
Казачка вдруг оживился, прильнула к плечу подпоручика, и, заглядывая ему в глаза, шепотом спросила:
— Аль не оттолкнули бы вы меня, Юрий Александрович, а? А то ведь… в таком разе… и не поблудить мне никак вскорости будет. А Анисья-то… зараза такая, как нарассказывает-нашепчет, как вы в бане миловались, так — аж завидки берут!
Что говорить — Плещеев не знал вовсе. А потому изо рта выходили все больше какие-то беканье и меканье.
— Эх! А ведь вы боевой офицер, да и кобель изрядный! Что ж вы тут теряетесь? — опять горько усмехнулась женщина, — Иль вовсе негожа я вам, а?
— Глаша… ты вот что! Ты вот так, наотмашь не руби, хорошо? Что ты молодка красивая, то я уже сказал… Но вот в дому вашем я предметом ругани быть не хочу. Вот что я могу сказать… Давай, это… Пусть немного времени пройдет. Глядишь — там и видно станет.
В раздумьях и молчании они и подошли к дому.
И в комнате, где стояла уже знакомая ему кровать, ворочаясь без сна, Плещеев все чертыхался и матерился про себя, удивляясь, какие коленца может выделывать жизнь, и как на нее, на жизнь эту могут неожиданно повлиять наши поступки.
«М-да… тут в своей жизни-то — толком не понять и не разобраться, а уж в чужой-то — и подавно. Никогда не вдавался во взаимоотношения в доме Подшиваловых, а — поди ж ты! Как тут все тоже непросто!».
Рапорт по результатам рейда подпоручик подготовил на второй день по возвращении. Ближе к вечеру, если быть точным. Потому как от купчихи он смог выбраться уже далеко не ранним утром — горяча была женщина. Горяча и голодна! А потому банально проспали — и он, и она, утомленные весьма бурной ночью.
В рапорте подробно изложил все обстоятельства их похода, с перечнем потерь своих и противника. Одного лишь не включил в этот рапорт — предупредительные мероприятия по предотвращению набегов впредь. Так, витиевато он — для себя, прежде всего — обозвал тот кровавый перформанс, который они оставили в захваченных и разоренных лагерях.
Рапорт сдал Рузанову — Веселовского на месте не оказалось. Как пояснил адъютант, подполковник убыл по делам в Моздокскую крепость и должен был вернуться лишь через неделю. Потому Плещеев решил заняться своими делами — лечением раненых, приведением в порядок одежды, снаряжения и прочим.
Утром после дня похорон перед убытием домой, Ефиму Подшивалову он предложил раненых доставлять к нему — дважды в неделю. Благо вторая комната освободилась, и было место, где заняться всем этим. Перед отъездом еще раз осмотрел казака и охотников, вновь поудивлялся удачливости раненого в живот — по всему выходило, что и впрямь свезло бойцу!
Подумал Юрий и не стал говорить Ефиму о случившемся вечером разговоре:
«Мало ли! Может, Глаша уже и сама сожалеет о случившейся откровенности? М-да… будь я менее тактичным или более «голодным» вполне можно было воспользоваться минутой слабости женщины. Вот я какой — весь джентльменистый! Ага… себе-то хоть не ври!».