— Голубчик! — Веселовский с явным пониманием обратился к Юрию, — Я все понимаю, но нельзя же так…
— Позвольте спросить… А кто и как именно донес вам о случившемся?
Веселовский хмыкнул:
— Ну… Кто — я вам не скажу. Просто имейте в виду, что по ту сторону гор есть люди… Нет, они не наши агенты. Просто они имеют здесь свои интересы, не связанные с боевыми действиями. Вот… доносят иногда о сложившейся обстановке… Это лишь подтвердило слова того молодого разбойника, которого вы притащили с собой. И сейчас, я вам скажу — многие, очень многие из горских племен возмущены тем, что произошло. И это, несомненно, повлияет на их отношения к нам!
— Позвольте усомниться, господин полковник. Их отношение к нам и так далеко не дружественное. И ничего это не изменит. Ни-че-го! Возмутились, говорите? Пусть эти возмущенные приходят, встретим! А вот мирных трогать — не моги! Вот вообще — не смей, иначе будет очень больно. Вот так я рассуждаю… Я вообще бы… будь моя воля — за каждого убитого солдата убивал бы по десять горцев-мужчин. Институт аманатов они же сами и придумали! Убили солдата — получите ответ. И — либо они поймут, что… нельзя. Либо — у них мужчины кончатся! А за мирных… особенно — за детей я вообще бы сжигал парочку аулов, со всеми их выводками. Тем более что они из поколения в поколение воспитывают их в ненависти к нам. Не мы начали эту войну, не мы! Еще тогда, когда именно из Степи приходили грабители, убийцы, насильники. Заметьте — не с Руси в Степь, а совсем даже наоборот. Да они же и друг друга — режут, грабят, воруют женщин и детей. Продают их как скот туркам и между собой. Как к ним можно относиться?
— М-да… Юрий Александрович… Как-то отравил вас Кавказ, — грустно покачал головой Веселовский.
— Ничего подобного! Мы забываем, что нашу незлобливость, отходчивость и терпение они воспринимают сугубо как слабость. Сильный здесь имеет право на все. Они так веками живут. А потому… «Мне отмщение и аз воздам!».
Подпоручик еще немало говорил с подполковником. И вроде бы Веселовский с пониманием отнесся к его словам. Понял, но вот — принял ли?
— Здесь же еще что… Юрий Александрович… Полагаю, что найдутся среди наших офицеров и те, кто осудит вас. С такими-то методами. Как бы вам обструкцию не объявили!
— Дураков учить — только время терять! А умные, опытные офицеры меня поймут. Они и сами повидали уже многое. И в отношении горцев не обольщаются!
— М-да, Юрий Александрович! Непросто вам служить будет, непросто. Лет эдак пятнадцать назад, при Ермолове… М-да-с… Тогда несколько по-другому все было. А сейчас Петербург диктует политику умиротворения… Вы слышите — умиротворения туземцев! Хотя… Возможно, назначение командующим генерала Засса свидетельствует, что политика в этом вопросе вновь переменится. Поживем — увидим! А пока… мне нужно отлучиться на час-полтора. Берите-ка вы своих… головорезов, да ступайте в трактир, пообедайте. Но! Вина много не пить, ибо к семнадцати часам я вас жду назад. Разговор у нас будет, и разговор серьезный!
«Х-м-м… а о чем разговор? Хотя чего гадать: придет время — скажет!».
Выйдя из штаба, Юрий взглядом нашел «подельщиков» и махнул рукой:
— Пошли в трактир, пообедаем!
Под плотный обед, ограничившись стопкой водки — «Не пьянки ради, а аппетита для!» — повели неспешный разговор. Нелюбин посочувствовал подпоручику:
— А ведь и правда, ваш-бродь, как бы вам солоно не пришлось-то — в общении с господами офицерами. Вы уж простите, но среди вашего брата встречаются такие блаженные, что диву даешься. Порой к врагу относятся лучше, чем к нашему брату — простому солдату. И ведь видно же — сколь многих захватила эта дурацкая мода на черкесский костюм! В горах — понятно, удобнее так. Но ведь он и в горы-то никогда не пойдет, не нужно это ему. Но вот с костюмом тем — восхваление этих горцев пошло. Дескать, и смелые они, и умелые. Храбрые до одури. А того не видят, что это только одна сторона целкового. А на другой-то стороне — что? Дикость, жестокость, кровожадность без меры. Хуже волка, ей-богу! Волк-то что? Он, когда сытый, скотину резать не будет. А эти… абреги — они и голодные режут, и сытые — тем хуже. Тогда они куражиться начинают!
Плещеев пресек разглагольствование унтера:
— Ладно! То беда небольшая. У меня и так-то знакомцев особенно нет, поэтому та потеря невеликая.