— Да? Вы так думаете, Максим Григорьевич? — усмехнулся Юрий, — А как же — «Око за око и зуб — за зуб?». А вы, господин капитан, тоже думаете, что нам нужно было оказать абрекам помощь и привезти их в наш лазарет? Чтобы вылечив, можно было отдать их таким же разбойникам — взамен наших пленных?
Грымов справился с волной охвативших его чувств:
— Нет. Я так не думаю! Не уверен, что смог бы столь же хладнокровно воздать им, но… Считаю, что они заслужили то, что получили!
«Сложности, сложности… Это я дома сижу. А если бы куда в свет выбрался? В то же офицерское собрание или в ресторацию. Или в дом графини. Не пришлось бы мне увещевать этих… либералов местных, в погонах? Да не словом увещевать, а саблей или пистолетом. Дуэль бы мне, конечно же, улучшила карьеру, ха-ха! Жалею ли я о том, что сделано? Да вот хрен там! Есть только некий дискомфорт и неловкость, что тогда переложил всю грязь казни на ногайца. Чистоплюй, мать твою!».
— И вообще, господин поручик… Мы с вами выбрали стезю нелегкую, но почетную. Сия дорога вполне может привести нас с вами к преждевременной смерти. Но даже не это главное, на мой взгляд…, - Плещеев отхлебнул уже изрядно остывшего чая и, чуть подумав, продолжил, — Смерть — она же никого не минует. Хотелось бы, конечно, когда-нибудь в далеком будущем, в окружении детей и внуков, в благополучии душевном и материальном. Но… Это не нам с вами решать, тут уж… «кому что рок назначит!». Но вот что важно понимать… Война, каковой профессией нами выбрана, — это, милостивый государь, не эффектная дуэль между равными противниками. Не рыцарский поединок на глазах у млеющих дам! Это… пот, кровь и грязь. Да-да, не хмурьтесь — именно грязь! С чего вы, батенька, решили, что воевать можно в чистых перчатках, в красивом мундире, с высоко и горделиво поднятой головой? Нет… Начать воевать в красивой позе — можно! Только очень быстро ваш мундир будет безнадежно выпачкан грязью, кровью и, пардон, — кишками и дерьмом! И вы либо научитесь воевать именно так, либо… падете сами. И ладно — если просто сами, но ведь и подчиненных за собой потащите!
Видя, как перекосило от его речи Максима, Юрий усмехнулся и продолжил:
— И ведь всегда воевали именно так. Всегда! Только вот в красивые книги для юношей и романтических мадемуазелей такое не запишут. Но мы же с вами люди военные, и должны четко представлять, что нас ждет. Вот, к примеру, взять… прошлую Великую войну. Да-да… С Буонапартом! Полагаете, что везде было красиво и благородно, да?
Гордеев молчал.
— Как бы не так! Вы знаете, что в Москве захватчики расстреливали жителей? Не одного, не двух! Пачками стреляли! Прицепиться-то можно было к любому, и причины найти. Тот, дескать, оказал сопротивление наполеоновским солдатам; этот — поджег помещение для постоя войск… Да много можно было придумать! Солдаты, опьяненные безнаказанностью, да и просто — вином, схватили и… раскладывают девушку или молодую женщину — с определенными намерениями. А отец или муж — хватается за топор, оглоблю… И уже — сопротивление войскам! А то, как же?
Или вот — другое… Слышал я как-то, как шел корпус Мюрата. Корпус этот — примерно семь тысяч человек. И, представьте, заходил этот корпус на отдых… два-три дня. Пусть — неделя! Заходит корпус в большое село. Хорошее такое село, небедное. И что? Пищу для кавалеристов — где брать? Скажете — в обозе? Х-м-м… Так отстал этот обоз, на несколько дней отстал. Знаете же — Мюрат любил быструю, маневренную войну. Вот обозы и не поспевали! Так вот… пропитание для семи тысяч человек. А в селе том — ну от силы триста человек населения. Ладно, пусть будет — пятьсот! Так вот… Как вы думаете, как быстро съедят запасы этих пятисот человек семь тысяч молодых, здоровых мужчин? За день? За два? Хорошо — пусть будет — за неделю. Но — съедят! А готовить — на чем? В большей части дворов — печи по-черному. То есть дымно, грязно, да и места мало. То есть лучше — на кострах! А дрова для костров — где брать? Так вот же — под навесом! А кому не хватило тех дров? Да забор разберут. И через два-три дня и от построек ничего не останется, смею вас уверить! А еще… все те же забавы. Семь тысяч молодых мужчин! И в каждом дворе — бабы или девки. Удержатся кавалеристы? Ой, сомневаюсь! Опьяненные своей и чужой кровью, подогретые вином и местной брагой — не удержатся! Значит — изнасилования, а потом и убийства отцов, мужей, братьев. А вы говорите… невместно! Честь мундира! Согласен, оскотиниться нельзя, но и… в белых перчатках — не воюют!
— Но — пытки! — пытался спорить поручик.
И тут вмешался Грымов:
— Двенадцать лет назад был я с батареей в южной Грузии. Там набег был… Из Турции. Набежали всякие-разные и ведь немало их было! Вот мы сначала их остановили, а потом гнать затеяли, назад — за рубеж. Вышли к вечеру, к одному ущелью. Неширокое, примерно шагов триста-четыреста в ширину, ну чуть пошире, может быть. И дорога идет вдоль ущелья, а переправа через него — верст через десять, не меньше. Стали на ночевку, но вот поспать у нас не вышло. Уже темнеть начало, как на той стороне ущелья конные появились. Башибузуки, значит! В нас не стреляют, да и далеко же — прицельно-то не попасть! И орудия наши, как назло — в нескольких верстах от нас застряли. Там тропа совсем уж никчемушная была. Но орут что-то, руками машут… А потом… притащили они несколько человек в нашей форме… Как потом уже узнали — авангард они наш в засаду приняли. Вот — раненых, да пленных… На колья и посадили. До утра мы эти крики слышали… Стрелять пытались. Тут хоть не бандитов этих пострелять, а солдатам сделать облегченье… но — никак. Далеко было!