Гордеев явно смутился и уже не казался надутым. Скис поручик!
— Так как же быть? — пробормотал он.
Снова заговорил Плещеев:
— Говорят, Чингисхан, когда начал свое становление как хана всея степи, вырезал одно племя. Всех мужчин. Всех возрастов. Всех, кто выше тележной чеки. Я не Чингисхан, но полагаю, что каждому — свое! С воинами — воевать, разбойников — развешивать на деревьях. Остальных — выселять на равнину, в окружение казаков и других русских людей. А не нравится такое: вон — Турция за хребтом. Туда на хрен! Чтобы и не пахло здесь ими!
Папаша его любовницы Варвары был этаким — эталонным купцом! Невысокого роста, коренаст, мордат и довольно пузат. Седая борода не до пояса, но — весьма окладиста. Одет, как и положено купцу российскому: шаровары черного сукна, заправленные в сапоги бутылками; рубаха темно-синяя, шелковая, а поверх нее — жилет, с цепочкой часов, соблюдающихся в кармане.
«Как на картинке! «Кому живется весело, вольготно на Руси?». Свитки только нет, это, наверное, по причине летней жаркой погоды. А так — вылитый купчина толстобрюхий. Хотя брюхо — не особо-то и толстое. Имеется, не отнять. Как признак успешности и зажиточности, не иначе!».
Сама хозяйка была явно не в своей тарелке: имелась неприсущая ей в обыденности суетливость, перемежающаяся периодами скованности. Плещеева пригласили на обед, как он и просил Варвару. Стол был накрыт весьма добротно, хотя и без особых разносолов. Юрий с купцом приняли для аппетита по рюмке крепкой настойки, не торопясь, закусили. Варя не столько обедала с ними, сколько вскакивала непрестанно и убегала то по одной надобности, то по другой.
Когда обед подошел к концу, а за трапезой ни сам Плещеев, ни купец о делах не заговаривали, Никита Саввич предложил пройти на веранду, да выкурить по трубочке, под наливку. Раскрытые окна веранды второго этажа смотрели на Машук, откуда долетал легкий ветерок. Усевшись за легким, плетенным из лозы столом, на такие же кресла, они, не торопясь, набили трубки. Юрий с интересом поглядывал на оппонента, что не осталось тем незамеченным.
— И што эта вы, ваш-бродь, так меня разглядываете? — усмехнулся купец.
— Да я почему-то полагал, что вы из староверов, которым табак пить каноны не позволяют, — пожал плечами подпоручик.
— С чего вы взяли-то, что я из старообрядцев? — удивился Никита Саввич.
— Да как-то сложился на Руси уже образ, что ежели купец из успешных, то он непременно из старообрядцев.
Купец снова хмыкнул, попыхал трубкой, раскуривая ее, косясь периодически на Плещеева:
— Не… То не так! Оно, канешна, старообрядцы — купцы куда как зажиточные… Но ведь тут как же? Они же всегда друг за дружку стоят, помогают своим. Где советом, где связями, а где и капиталом напрямую. Но я не из раскольников. Тятя мой еще мальцом на побегушках у купца в Самаре бегал. Потом — до приказчика дослужился. Уже в зрелом возрасте в Ставрополь переехал, да свое дело начал. А я уж после подхватил…
Плещеев все никак не мог отделаться от мысли, что крутилась в голове. С кем-то Никита Саввич у него ассоциировался.
«Что-то из старых фильмов, которые смотрел когда-то как бы не в детстве и мельком. Вот названия фильма никак не могу вспомнить! То ли… «Угрюм-река», то ли еще что-то из подобного. Какой-то… Михал Лукич… Кафтанов, что ли? А откуда это? Да бог весть! Но — волчара, несомненно! Этакий взгляд с прищуром, брошенный коротко из-под густых бровей. Ухмылочка легкая, промелькивающая на губах. Себе на уме купчина!».
— Штош… Ваше благородие! Может, еще по маленькой, под табачок-то? — снова усмехнулся купец.