И надо признать, что вид Плещеева явно вызывал интерес у части… Да что там — части?! У большинства встречающихся дам и девиц! Ну а как же? Вид бравый, сам собой — недурен, конь — красавец. И хотя подпоручик по уже известным причинам был одет явно не в полное форменное обмундирование, а так — с бору по сосенке…
Высокие сапоги, никак к гусарской форме не относящиеся, черные чикчиры, черная же «венгерка», расшитая серебряными позументами и бранденбурами. На голове — фуражная черная шапка с серебряной, в тон полковому цвету, отделкой. Сабля на боку, рукояти пистолей, выглядывающие из седельных кобур — сам себе нравился подпоручик!
К тому же — на физиономию очень недурен, фигурой статен, широкоплеч, да с узкой талией. И еще: в противовес большинству офицеров он категорически не носил бакенбарды! А имеющиеся усы — стриг коротко, только чтобы были. Не культивировал, то есть растительность на лице. Получились этакие… Короткие, вполне себе пижонистые усики, только по краям чуть завитые вверх.
Почему-то весь его внешний вид, так диссонирующий обычному виду господ офицеров, воспринимался обществом как некая фронда; показной, пусть и непривычный, но оригинальный шик. А его поведение — частые «сидения» в доме, редкие выходы в свет, эти странные утренние пробежки наперегонки с конем?
Потом, опять же… Этот недавний, больше похожий на сплетни слушок о кровавости его ухарства, храбрости до безрассудства? Ведь далеко не каждый офицер мог похвастаться участием в глубоких рейдах на территорию горцев.
Ранения, заметный шрам на наглой физиономии. А еще — довольно предосудительная в свете дружба с «охотниками», которые ассоциировались у штатской публики с головорезами и башибузуками не меньшими, чем самые дикие горные абреки? Опять же — частые поездки к казакам Кабардинки. И слухи о поэтическом и певческом таланте.
«М-да… Чем не овеянный черным, страшным флером герой-любовник? Почти демон. И все никак не стихающие шепотки о причинах, приведших Плещеева на Кавказ. Если мне не изменяет интуиция, то образ у меня сложился… М-да… А ведь многие дамы помоложе и девицы… к-х-х-м-м… «Шипром» писают от таких персонажей!».
Плещеев-Плехов даже придержал коня и задумался:
«А вот надо ли мне было впутываться во все эти рейды, разведвыходы? Риск для жизни: мама — не горюй! Нет бы — служить и служить, как служил ранее! Протянул бы лямку лет этак до пяти-семи, а потом вышел в отставку поручиком. А что? Поместье — имеется. Батюшка… Но тот — тоже не вечен. Жил бы себе в поместье, маялся дурью. Пейзанок пое… к-х-м… Как там присказка бытовала: «Эхма! Было б денег тьма — купил бы деревеньку, да и еб там баб помаленьку!». Чем не жизнь? Ведь так живут большинство нынешних помещиков. М-да-а-а… уж! Но ведь скучно же. Скучно! Да… А так — не скучно? Что это тебя так взбудоражила мысль о скором «выходе»? Маньяком адреналиновым становлюсь, что ли? И ведь явно взбодрился, как конь при звуках полковой трубы. Даже… х-м-м… даже что-то на «дам-с» прямо вот потянуло! Черт, еще эрекции мне тут не хватало!».
Не стоило будить лиха, пока оно спит тихо! Не успел подпоручик в поисках ответа на свое поведение задуматься, как его окликнули.
«Ага! Все как будто сговорилось против бедного Юрочки и его нервов! Старая графиня. Но это — пусть! Но ведь она в компании с одной интересной брюнеткой и не менее, а, возможно, и более — интересной шатенкой!».
Плещеев чуть подал коня в сторону, и возле него остановилась коляска, в которой сидели «бабуля» графиня Воронцова, а рядом с ней молча улыбались ему «Катенька» и «Софочка».
— Добрый день, голубчик! Добрый день! Что же вы, подпоручик, совсем позабыли свою старую, больную пациентку? Ну ладно — меня позабыли! Но ведь вы позабыли и наших прелестниц — Катю и Софью! Как же так? Ветреный вы мальчишка! — старуха явно посмеивалась над несколько растерянным видом Юрия.
— Добрый день, графиня! Добрый день, прелестная Екатерина Васильевна! Приветствую вас, обворожительная Софья Павловна! — не покидая седла, раскланялся Плещеев, — Прошу прощения, графиня, но ваши претензии правомерны лишь отчасти: не по своей воле был вынужден становиться вновь затворником. Многоуважаемое начальство решило, что мое поведение нарушает некие нормы, и вот — домашний арест!