«М-да… Вариного «противоядия» что-то не хватает. И ведь не нравится она мне, но вот ее откровенность и готовность… Они заводят, как ни крути!».
Договорились, что произойдет «все это» после возвращения Юрия из похода. Перед тем как он вышел из коляски, дама, засмеявшись, шепнула:
— И не вздумай там, в походе, сложить голову! Будет очень глупо с твоей стороны! Очень глупо!
Подъезжая к дому, Плещеев поймал себя на мысли, что совсем не понимает, что может связывать эту… х-м-м… довольно прожжённую особу и тех же Софью и Катю.
«А может, вся это «недотрожистость» Екатерины Батьковны и Сонечки — суть лукавство? Может такое быть? Да хрен их знает. Сонечка-то наверняка скелетов в шкафу имеет в достатке, а вот Катя… Но — тоже может быть. Вполне может быть!».
Глава 37
Прибыв по вызову в штаб линии, Плещеев застал некоторую суету и оживление, что было довольно странно. Многие штабные отправились вместе со сформированной колонной разного рода войск в сторону взбурлившей в очередной раз Чечни, и поэтому Юрий полагал, что штаб практически опустел. Однако адъютант командующего, поручик Рузанов шепотом объяснил ему, что произошло и что повлекло сие оживление: оказалось, что с очередным курьером в штаб прибыл приказ о присвоении подполковнику Веселовскому очередного звания. Вот оставшиеся штабные и создали суету, решая — что подарить начальнику штаба и вообще — как сие хорошее дело отметить.
Однако сам, теперь уже полковник, Веселовский, хоть и поблагодарил подпоручика за поздравление, однако отметил, что в сложившейся ситуации считает неуместным какое-либо «отмечание» данного пусть и хорошего, но крайне несвоевременного известия.
— Присаживайтесь, голубчик, присаживайтесь! Я вызвал вас несколько ранее, чем прибудут ваши попутчики. И вот по какой причине…
Веселовский, потирая как будто озябшие руки, прошелся по кабинету, провожаемый внимательным взглядом Юрия.
— Вот что я хотел у вас спросить, дорогой мой подпоручик… Точнее, даже не спросить, а… Как бы это правильно выразиться? Предложить. Наверное, так будет вернее, да — предложить! Не желаете ли отказаться, Юрий Александрович, от намечающегося рейда?
Плещеев несколько опешил, хмыкнул про себя, и, почесав затылок, спросил:
— Не понимаю, господин полковник, чем вызвано ваше предложение. Что случилось, Петр Васильевич?
Веселовский немного смутился, но потом, видимо, собрался с мыслями и принялся за довольно сбивчивое объяснение:
— Видите ли, в чем дело, голубчик… Если ранее проведенные вами набеги были хоть и опасны… Это — безусловно! Но… Вот предстоящее дело… Оно как бы — из ряда вон, так бы я сказал. Прежде же как? Вы хоть и выходили из зоны ответственности наших постов и крепостей, однако оперировали в непосредственной от них близости. То есть… Подмога была неподалеку. А здесь же… Определенное расстояние, и — весьма немалое, вам предстоит пройти по местности, которая не то, чтобы выходит за пределы нашей возможной помощи, но и… Да что скрывать?! По явно враждебной местности, заселенной нетерпимыми к нам племенами!
Веселовский снова прошелся по кабинету, потом махнул рукой и, приняв решение, подошел к стоявшему у стены металлическому шкафу, открыл его и вытащил на свет божий початую бутылку коньяка. Достав из секретера пару лафитников, наполнил их янтарной, ароматной жидкостью:
— Давайте, голубчик! Как я слышал от кого-то из штабных, бытует у вас интересная поговорка: «Не пьянки ради — здоровья для!».
Коньяк, провалившись в подпоручика густым комком, наполнил желудок приятным теплом, принявшимся расползаться по телу: потеплели и сделались чуть ватными ноги, слегка зашумело в голове, в теле образовалась приятная бодрость и готовность ко всему.
— Да-с… Так вот! Я хотел сказать, что уровень риска в предстоящем деле — он явно превышает разумные пределы. Я бы и отказался от сей операции, но… Уж больно заманчивым представляется результат! Ежели получится захватить этого… рыжего мерзавца, — продолжил после паузы полковник.
— Ваше высокопревосходительство! — Плещеев вскочил, — Мне несколько непонятны ваши сомнения. Разве я дал повод сомневаться в моей готовности?
Громкие эпитеты типа: храбрость, отвага, мужество и прочее — Плещеев полагал невозможными к использованию.
«Это со стороны должно присваиваться воину, но никак не именоваться им самим: иначе похвальба пустая выходит!».
— Ну что вы, голубчик! Ну что вы?! — Веселовский, подойдя к Юрию, опустил руку на его плечо и усадил подчиненного на стул, — Никто и не сомневается в вашей… к-х-м-м… готовности к выполнению сего поручения. Вы показали уже себя вполне сложившимся офицером. Я бы сказал — настоящим «кавказцем»! Вам не занимать всех черт, присущих настоящему русскому воину. Но вот… Здесь другое, Юрий Александрович. Да-с, другое. Вы за весьма непродолжительное время смогли зарекомендовать себя весьма неординарной личностью. Здесь и ваши предложения по организации службы, и задумки, которые вы воплощаете вместе со своими товарищами — Грымовым и Гордеевым… Да и, чего греха таить? И мне ведь не чужды моменты наслаждения прекрасной музыкой и стихами. А вы, голубчик, сумели в немалой степени развеять имеющую место быть скуку нашего гарнизона. Вы стали весьма примечательной личностью. Ваши песни поют люди! И, пусть я и невеликий знаток лирики, но… Не хотел бы я быть виновником вашей возможной гибели. Вот так…