Плехов скорчил физиономию и так уже перекошенную болью:
— Как ты шьешь, так ты мне всю морду в узел свяжешь! От меня же бабы с девками шарахаться будут.
Казаки засмеялись, и даже отдувающийся рядом «прооперированный» слабо заперхал, захрюкал, развеселившись.
— Так что делать-то? Кровь-то продолжает идти! — задумался Ефим.
— Ты вот что… Ты мне плечо посмотри, что там у меня? — пошевелил рукой Евгений, — Если тоже шить… То вот тебе и еще тренировка… А что кровь с морды сочится, то с головой всегда так.
Плехову еще дали хлебнуть противного, мерзкого на вкус, но весьма крепкого самогона.
— Тут тоже шить? — спросил Ефим, когда шипевшего змеей и матерившегося Плехова аккуратно освободили от всей форменной одежды.
Евгений покосился на плечо.
«Ишь ты! Вот же сволота дохлая. А если бы не ментик, он бы мне руку совсем отхватил?».
Именно расшитая шнурами и толстая тканью куртка спасла сновидца от более тяжкой раны.
— Шей, чего уж теперь… Погодь! Дай-ка я еще вашей гадости хлебну…
Продолжая шипеть и материться, стараясь не смотреть, как Ефим зашивает ему плечо, Плехов сквозь зубы затянул:
— Черный во-о-оро-о-н! Штой ты вьешься над моею головой…
— Тебе жгут этот тоже пихать? — перебил его Ефим.
Плехов покосился на «операционное поле», стиснув зубы, кивнул. И сразу же заорал, заматерился:
— Што ж ты… тля такая, туда так пальцем тычешь? Это ж не кунка бабья, понимать же надо!
Ефим, подавив смех, прикрикнул на корнета:
— Ты сиди, не дергайся, ваш-бродь! А то я тебе по случайности руку к тулову прихвачу, так тебя не токма бабы, тебя и мужики оббегать будут!
Потом, шипя, Плехов дождался, когда ему водкой оботрут лицо, настроился на новое «удовольствие». Но то ли казак уже «набил» руку, то ли старался морду и впрямь зашивать аккуратнее, но боль была уже терпимая. Или Евгений уже притерпелся — бог весть!
Подмога прибыла в полном соответствии со всеми канонами Голливуда — когда все основные мероприятия были завершены! Плехов лежал рядом с Кузьмой на постеленной на землю попоне и, будучи изрядно пьяным, пытался напевать все того же «Ворона». Мешала распухшая щека.
— Смотри-ка! — услышал он, — А этот-то — живой!
«Кто живой? Панкрат? Или кто-то из нападавших?».
— А ну-ка, братцы, помогите мне подняться! — попросил он приехавших казачков.
— Лежать бы вам, ваш-бродь…
— Когда похоронят, тогда и належусь вволю! — махнул он рукой.
Его подняли, поставили на ослабевшие ноги и подвели к кустам, где лежал на бурке один из черкесов.
— Ишь ты! Живой, сволочь! — удивился Плехов, — Ведь именно он меня так и порубил, зараза такая! А я-то думал, что застрелил его!
Урядник, командовавший разъездом, задумчиво покачал головой:
— А ведь выходит, что этот и был старшим в этой шайке. И ведь не прирежешь его здесь, везти придется в Пятигорск. Ну да ништо! Если не помрет, его свои выкупят. Не простой, видно, абрег: это и по черкеске видно, да и шашка… У вас же, ваш-бродь, его шашка?
Плехов кивнул, не отрывая взгляда от «крестника».
«А что? «Крестник» и есть! Он меня «покрестил», а я — его!».
— Шашка-то у него — знатная! Горда настоящая, не абы бы што! Больших денег стоит.
Джигит был в сознании, вращал белками глаз по сторонам, шипел что-то сквозь зубы, а увидев Плехова, оживился.
— Урус… Хусар, да? Конес тебе, урус-хусар… Гёзыс! — усмехнулся и что-то продолжил рычать по-своему.
— Чего это он? — повернулся Евгений к уряднику.
— Бает, что, дескать, конец тебе, ваш-бродь. Кровники у тебя теперь. Еще и окрестил…
— Что значит — окрестил? — удивился Плехов.
— Кличку, стал быть, дал. Гёзыс, по-ихнему, разноглазый. Приметный ты больно, ваш-бродь.
Евгений усмехнулся:
— И что теперь?
Урядник пожал плечами:
— А что теперь? Да ничего! У нас, почитай, тут у каждого свои кровники есть, и ничё… Живем как-то.
Плехов снова повернулся к черкесу:
— Кровники, месть… Иншалла! А ты — точно сдохнешь!
Залитая кровью на груди черкеска, розоватая пена на губах раненого говорили о том, что при настоящем уровне медицины здесь и сейчас, черкесу нужно готовиться к встрече с Аллахом.
— Уши бы тебе обрезать, сволочь! Да ладно… так сдохнешь! — и не слушая того, что вослед ему зарычал черкес, Плехов отошел к своему месту.
— А зачем уши обрезать, ваш-бродь? — спросил у него какой-то казак помоложе.
Плехов почесал здоровой рукой нос, хмыкнул: