— Ну-с… Род этот вполне известный и довольно сильный. Только что к вашей пользе… Очень уж неоднородный, я бы так сказал. Там есть и явные абреки. Есть мюриды в ставке самого Шамиля. А есть и представители рода, воюющие на нашей стороне. Не здесь. Ближе к Тифлису или же — на Черноморской линии. В общем, имейте это в виду!
— К вам могут обратиться по поводу взятой вами трофеем шашки! — продолжил ротмистр.
— Да? И как мне себя повести, посоветуйте, господа.
— Дело ваше, корнет. Дело ваше! Трофеи — дело такое. И те же горцы вполне вас поймут, у них — так же. Но… Это лишний повод вам мстить. Подумайте сами, может, и продать ее назад, в род. Они дадут хорошую цену!
— Я подумаю, господа. Благодарю вас за совет.
И уже уходя, ротмистр напомнил:
— Как будете к себе переезжать по выписке из лазарета, не забудьте известить штаб. Командование, полагаю, захочет с вами побеседовать!
Грымов, как хороший артиллерист, оказался поклонником точных наук и большим любителем шахмат. И Плещееву пришлось немало времени проводить за шахматной доской с соседом, при этом разговаривая о всяком-разном.
— Извините, Юрий Александрович, если обижу… Но я знаю обстоятельства и причины вашей… Так скажем — опалы. И вот гложет меня любопытство: как же вы так со своими приятелями? Зачем же вы… Ну, с теми женщинами-то? — Грымов посмотрел на корнета, подняв голову от шахматной доски.
Плещеев поморщился.
«А что ты хотел? Это Пятигорск. Хоть и в статусе города, однако же… Две с половиной тысячи постоянных жителей. Почти деревня.
В сезон, то есть с мая по сентябрь, прибавляется примерно еще столько же приезжающих на воды, но тех можно не считать: как приехали — так и уехали. «Бздыхи», как их презрительно называли сочинцы в будущем.
Так вот, из двух с половиной тысяч жителей, примерно шестьсот, как не больше — военные всех мастей. Опять же, из шестисот военных — только около ста офицеров. Тут как офицеры частей, расположенных в городе и окрестностях, так и всяческие штабные-тыловые. Плюс семьи офицеров, у кого они тут имеются. Получается довольно небольшой мирок, где все друг друга так или иначе знают. И каждого нового офицера осмотрят, оценят и «ощупают» со всех сторон! Тем более что я здесь уже скоро год, примелькаться вроде бы успел, но, с другой стороны, Плещеев вел довольно замкнутый образ жизни. Потому — объект для пересудов гарнизонных кумушек.
И — шила в мешке не утаишь, тот скандал пусть не сразу, но наверняка просочился в интересующийся народ. И тут уж… М-да, представляю, какая у меня здесь репутация. Дочек прячут, когда корнет Плещеев проезжает по улице! А еще корнет сей все форсил в гусарской форме! Он-то, конечно, не форсил, там совсем другие соображения были — верность родной части, роду войск, гордость за него. Но… как уж его воспринимали иные — бог знает. И хрен его знает, как себя вести сейчас! Вроде бы — герой, но… с этаким опереточным душком. Типа — плохой герой. Насильник, головорез, почти — башибузук! Да тутеще и внешность под стать! Что от такого ждать?».
Плещеев вздохнул:
— Видите ли, Василий Степанович… Мне крайне неприятно о том говорить, но ведь… Я и не помню-то ничего! К тому времени, когда произошел тот досадный случай, мы с приятелями были… Крайне, просто до неприличия пьяны. Они оба… дружки-то мои — из гвардеонцев. А у них же, сами небось знаете, принято пить до упаду! Вот мы и назюзюкались. Так что… определенного сказать ничего не могу. Я и женщин тех — убейте, не помню! Было ли чего, не было ли… Опять же… Как вы сами представляете, приятели мои — таких фамилий, что… То есть родные их — не бедны, мягко говоря. Я вот уже задним умом и подумал: а было ли чего? Не могли бы эти женщины… Ну, чтобы денег получить?
Грымовудивленно протянул:
— Полагаете, что…
— Дорогой Василий Степанович! Я — ничего не полагаю. Как вышло, так и вышло. Даже если ничего и не было, а нас просто оклеветали, то… Виноваты уж в том, что упились до беспамятства. И женщины… если и правда оклеветали, то бог им судья. А уж нам с приятелями — вину искупать. Вот так я думаю…
Грымов озадаченно и по-простецки почесал затылок:
— М-да-а-а… уж!
Время тянулось как сырая резина. После того как сняли бинты с физиономии Плещеева, стало немного полегче. Но все одно, каждый прием пищи для корнета был истинным мучением: щека болела — ой-ой-ой как! Евгений…
«Какой Евгений, тьфу ты, бестолочь! Юрий, конечно же!».
Каждый раз Юрий шипел и материл про себя гадкого абрека. Питаться приходилось жиденьким супчиком, чтобы совсем не нужно было жевать!