Комната его была все же не такой маленькой, как представлялось. Чуть вытянутый прямоугольник «квадратов» на двенадцать или чуть больше. Но вот интерьер, если можно это так назвать? Как и помнилось — небольшой стол у окна с цветастыми занавесками во двор; стул возле стола; шкаф на три створки; и узенькая, прямо-таки девичья, кроватка.
«Надо что-то менять! Если мне тут предстоит хоть сколько-то долго жить, так с тоски же взвоешь от такой спартанской обстановки. Сибаритствовать мы, конечно, не будем, но и влачить такое существование я не согласен. Бедность, она, само собой, — не порок, но… Интересно! А как сюда пригласить даму? И-и-и… а прилично ли будет, если за стенкой, пусть и не дощатой перегородкой, а все же потолще, но — находиться денщик, который вечно чем-то брякает, стукает и бухтит-бухтит постоянно! А без этого, в смысле — без дамы — никуда! Это я уже отчетливо «осюсяю». Пусть Плещеев корчил из себя аскета и монаха, но я таким точно быть не хочу!».
Юрий вспомнил, что он обещал Грымову и Ростовцеву слова песен, но бумаги не обнаружил. Какие-то писчие принадлежности имелись, но явно, явно корнет не страдал излишней склонностью к эпистолам.
В раздумье Плещеев вышел во двор.
«Ага! Небольшая конюшня и даже каретный сарай тут имеется. Помню, пришлось нанимать людей, чтобы отремонтировали крышу, которая начала протекать!».
Между флигелем и строением для транспорта имелся еще какой-то навесик, типа беседки. Довольно уютно засаженный кустами, по причине осеннего времени — неопределяемыми.
Двор флигеля и хозяйской половины разделял немалой высоты забор, сложенный из дикого камня. Забор явно нестарый, сложен, скорее всего, уже после решения о сдаче в наем этого флигеля и части двора. Но вот калитка в заборе есть!
— Некрас! — зайдя на конюшню, окликнул денщика Плещеев, — Послушай! А для чего калитка в заборе? Мы что — туда ходим?
Некрасудивленно повернулся к корнету:
— Так как же, батюшка… У нас же вон, в углу двора, погреб хозяйский с ледником в нем. Кухарка-то, Дунька, сюда же часто бегает. То одно, то — другое! Да и я туда разное складываю. То маслица на базаре прикуплю, то мясца кусок. Где ж это все хранить, как не на леднике? Или запамятовали, ваш-бродь?
— Да голова что-то плохо соображает. То ли от того удара татарского, то ли от попойки вчерашней еще не отошла! — «отмазался» Плещеев.
— Вот! А я и говорю — меру-то знать надо! — вздел к крыше конюшни кривоватый палец Некрас.
— Ну, ты это брось! — отмахнулся от морализаторства Юрий, — Можно подумать, что сам в молодости трезвенником был!
Денщик смутился:
— Это — правда! И я был тем же грешен. Вы уж простите меня, батюшка. Старею да глупею!
Плещеев хмыкнул:
— Был он грешен! А сейчас — что же, праведником заделался? А ту же кухарку, Дуньку, кто по углам прижимает?
Денщик смутился еще сильнее:
— Так ведь, барин… Я ж не вовсе старик! Есть еще порох в пороховницах. Хоть немного, да — есть. Дак вить… Она вдовая и бездетная. Грех тут невелик, так мне мнится. И ведь еще что… Я же когда болел, кто бы вас с подпоручиком тогда кормил? А так… я к ней с ласкою, дак ведь и она когда поможет.
— Да ладно, брось, старина. Я тебя и не виню… Признаюсь… мне и самому как-то… На дам и барышень без дрожи в чреслах смотреть уже невмочь. Даже на простых баб уже начал заглядываться! — признался корнет.
«А что? Некрас — он сейчас вроде «дядьки» для корнета. В некоторой доли откровенности убытка не будет!».
— Да, ваш-бродь, то — так! С ними подчас — горько… Змеево семя же, бабы эти! Но ведь и без них совсем тошно! Только я вам тут не советчик. У вас… у благородных-то… все как-то не так. С подвывертом!
— К-х-х-м-м… А вот у этого, у Захара… Что за баба, жена-то его?
— Парашка-то? Х-м-м… ну как сказать? Дура дурой, если по правде! — почесал затылок денщик.
— М-да? И почему же она дура?
— Ну так… известно же… Дура, в общем. Что не скажешь — вылупит свои глаза коровьи и в ответ — ни бе ни ме! Или хихикать начнет. Дура, одним словом! Хотя по хозяйству вроде бы все делает. Она же за горничную у купчихи, где прибраться, что помыть или постирать. Да ваше же исподнее, да все эти простыни, полотенца я же ей и ношу.
Юрий наморщил лоб. Припоминалось, что Парашка эта — молодая бабенка лет двадцати пяти. Довольно высокая, повыше мужа будет. Только вот на лицо… Что твоя англичанка: рот маленький, губы тонкие, а нос… Нос у нее был вроде и нормальный, ровный такой. Но — больше пристал мужчине, чем женщине. Большеват, получается. Не красавица, в общем. Но — не толстая. В теле, нормальная такая!