Даже напыжился слегка.
— Господа! Мне пора ехать, но вот вам еще одна, как приз! — Юрий разомлел от доброго алкоголя и решил, что «кашу маслом не испортишь!».
— И правда — пиит изрядный! — с некоторой долей зависти протянул один из офицеров, — А я уж было подумал, что вы, ротмистр, по причине выпитого все приукрасили!
— Да прямо там! — фыркнул Ростовцев, — Попомните мои слова: сей корнет еще и Мишкину славу переплюнет!
«Это какого же Мишки?».
— Ну уж… Ротмистр! Мы понимаем, что с Лермонтовым у вас спор идет еще со времен службы в столице, но признайтесь: равных ему в стихосложении на Руси сейчас нет.
— Да что там… Эпиграммки злые кропать да приличных людей высмеивать! — цыкнул Ростовцев.
— Это в вас, Ростовцев, сейчас досада говорит, что Лермонтов у вас тогда ту фемину увел! — засмеялись вокруг.
Ростовцев решил было ответить резкостью, но вмешался адъютант:
— А про какие двадцать граммов вы пели, Юрий Александрович? Ну, те, что сердцу пока не звать? — спросил Рузанов.
— Да про пулю это! — пожал плечами корнет.
— Ну-с, пуля, допустим, несколько тяжелее! — хмыкнул Ростовцев, переключившись на другую тему.
— Так, господа… Дело тут вот в чем: придумай я тридцать граммов или там… сорок, и кто-то мог бы подумать, что речь идет…, - тут Плещеев нашел, как выкрутиться, щелкнув ногтем по пустой бутылке от коньяка, — О выпивке! И опять же! Более опытные товарищи могут меня поправить — насколько снизился вес пули пистолета за… пусть будет — последние сто лет? Чуть не вполовину, да?
Офицеры, подумав, согласились — почти вполовину! Примерно.
— Так вот… пройдет еще сто лет, и вес пули станет еще вдвое меньше! — кивнул корнет.
— Да полноте, батенька! Что с тем снарядом воевать-то? Это уж совсем какая-то пушинка будет! — засмеялся кто-то.
— Пушинка? А если скорость полета этой пули будет вдвое больше теперешней? Из курса помню: сила равна массе, помноженной на ускорение.
Чуть подвыпивший Рузанов кивнул:
— Второй закон сэра Исаака Ньютона!
— Тогда получается, чтобы убить человека, довольно снаряда даже менее десяти граммов. Стоит только увеличить скорость полета пули! — продолжил умствовать Плещеев.
Ростовцев хмыкнул:
— Как же вы ее увеличите, корнет? Порох — он и есть порох.
— Не согласен, господин ротмистр! — покачал пальцем Плещеев, — Тут мне видится два пути решения задачи: либо увеличивать навеску пороха… Либо — выдумать другой порох, который будет сильнее нынешнего вдвое! И то и другое — вполне под силу пытливому человеческому разуму, я уверен.
Офицеры согласились, что, дескать, — да! Эти умники — инженеры, механики да химики — еще и не то придумают!
Ростовцев снова взял слово:
— Корнет! Есть гораздо более интересные задачки, чем та, о которой вы говорите! Господа! Как считаете: салон мадам Жози или же — бани Оганесяна?
Ответом ему стал общий хохот господ офицеров.
Как ни хотелось поинтересоваться Плещееву упомянутыми заведениями, но он отдавал себе отчет, что выпивка наверняка вновь превратится в попойку, в которой участвовать ему не хотелось! Поэтому он счел правильным найти аргументы, что… как-нибудь потом, когда начнет чувствовать себя получше.
Некрас снова принялся ворчать на благодушно настроенного Плещеева:
— Да что же это такое-то, Юрий Александрович! Я понимаю… офицерское общество, товарищество. Но не пить же каждый день!
— Не ворчи, старина! Все же хорошо, я трезв. Почти. Так что… Начинаем оздоравливаться. Прогулки там, водные процедуры, примочки разные. Да и сам видишь — я вполне себе здоров. Рука только не совсем поднимается, но то дело такое — постепенно восстановится!
Когда подъехали к дому, Плещеев, вспомнив о некоторых необходимых вещах, зашел в лавку Белозеровой, где и сторговал у приказчика Петьки пучок гусиных перьев, должным образов подготовленных, пачку писчей бумаги, интересный бювар с обложкой тисненой кожи. Потом заинтересовался, покрутил в руках и купил блокнот, похожий на толстую и большую общую тетрадь, тоже в кожаной обложке, с затейливым тиснением, изображавшим сценку охоты. Бумага была плотной, гладкой, хоть и несколько желтоватой.
«Будет куда плагиат записывать!».
— Некрас! Поставь самовар и еще — воды мне нагрей! Обмыться хочу! — вернувшись в квартиру, потребовал корнет.