Только не было расчета на этот хитромудрый самогон.
«Буряковка» — честное слово!».
Потом уж, после второй, Ефим спросил, осторожно поглядывая в сторону стариковской половины:
— Ваш-бродь! А вот когда мы после того боя в Пятигорск двигались, что за песню вы пели?
— А я пел какую-то песню? — удивился Плещеев.
— Ну да! Про ворона. У нас вон, Никитка, песенник завзятый и славный, я ему рассказал, да он и заинтересовался.
Никиткой оказался тот молодой казак, который приезжал приглашать Плещеева с Ефимом.
— Так песня-то известная, чего там…, - попытался откреститься от нового «концерта» корнет.
— Может, все-такинапоете? — просительно посмотрел на него Никитка.
Плещеев вздохнул про себя и спел. Только вот по мере исполнения сам увлекся и запел в полный голос. А когда уж и Никита стал подпевать, то и вовсе дуэт получился. Казак пел хорошим, чистым голосом, здорово играя на тонах, то вступая, когда надо было, то отходя на второй план.
— Ишь как! Знай наших! — послышался голос Некраса, — Не токмо у казаков славные певуны есть, но и гусары в грязь лицо не ударят!
Казаки загомонили и даже старики покивали: «Славная песня!». Никитка признался, что песню эту слышал, только немного по-другому и слова несколько разнились. Потом они вдвоем спели «Пчелочку златую». Эту песню знали многие, и казаки им активно подпевали. Плехов памятью Плещеева уже знал, что здесь очень сильно развито хоровое пение, особенно в локальных коллективах — в армии и у казаков, к примеру. Потому удовольствие от пения получили все.
Потом выпили уже по третьей, и Юрий почувствовал, как зашумело в голове.
«Надо пойти проветриться, прогуляться. Да и паузу сделать!».
К тому же и старики вместе с Некрасом вышли из-за стола и пошли на лавки под деревья. Курить за столом, как понял корнет, было не принято.
С Ефимом они обошли дом и вышли на задний двор. Подшиваловы жили на краю улицы, на горке, выходящей к Подкумку. А потому вид был отсюда — замечательный. Повыше, чем другая сторона станицы, над рекой. А напротив, на другом берегу — Пятигорск, весь в зелени деревьев. Дальше — Машук. Красота!
— Ох и красота же тут у вас, Ефим! Вид… прямо душа воспаряет! — признался Юрий казаку.
— Ото ж! Дед с батей, когда сюда со станицей переехали, сами это место выбрали. За красоту и раздолье! — с довольством похвалой признал казак.
Плещеев постоял, дыша полной грудью. Даже прижмурился от удовольствия и приподнял руки. А потом… Сам от себя не ожидая:
Голос его, звучащий сначала тихо, почти шепотом, набирал силы и… Присоединился звонко Никита. Потом вплелись еще голоса. Только они все отступали чуть назад, давая возможность вести Плещееву. Может, полагали, что тот знает что-то другое, более полное?
Плещеев, сам того не желая, начал приплясывать на месте — просто не смог удержаться! Чуть повернул голову, увидел здесь уже и стариков, и других казаков. Дед-казначей тоже не смог устоять на месте, притопывал ногой, взмахивая руками.
Мотив понемногу ускорялся, пение переходило в речитатив. Только на припеве в полный голос шло многоголосие.
— Ших! — вылетела шашка из ножен у одного казака, — Фьють, фьють, фьють…
«Вот это фланкировка! Чистый пропеллер! Клинка даже не видно — только поблескивает изредка на солнце!».
К первому присоединился другой, потом не удержался и Ефим.
— Ф-ф-ф-ы-ы-ы-р! — пела взлетевшим голубем одна шашка.
— Ш-ш-ш-ш…, - выговаривала другая.
— Ших-ших-ших! Фы-ы-р-р! — выругалась на перехвате третья.
От дома смотрели на выступление казачки: полусгорбленная старуха, молодайка и эта — красавица-девчонка. Казачья молитва — песня не короткая, а потому, когда они закончили петь, от казаков — «пар валил» и пот катился по лицам.
— Любо! — каркнул дед-казначей.
— Любо! Любо! — подхватили и другие.
Ефим, в порыве, схватил Плещеева за плечи, всмотрелся в его лицо, как в первый раз, и, не сдержав эмоций, крепко обнял.