Не сразу отошли казаки от возбуждения и взбудораженности от песни и танца. Один из казачков, пребывая в некотором ошеломлении, сказал:
— Ишь ты, как выходит! Значится, и среди благородий душевные люди бывают?
На него зашикали с разных сторон, а Ефим предложил перекурить это дело. Табак у казаков был добрый — душистый, мягкий.
— То так! — согласился с похвалой табаку Ефим, — Даже у турки проклятущего что-то хорошее есть. Вот — тютюн добрый!
На втором заходе за стол казаки пили уже размерено, нечасто. А вот на угощение налегали изрядно. Разговоры разговаривали. Ефим рассказал, похоже, уже в который раз, как случилось то самое, последнее нападение, да как они отбивались, уже не чуя остаться в живых. И как их всех выручил отчаянный корнет, смутив в очередной раз Плещеева. Казаки кивали, хвалили удаль и доблесть гусара.
Потом все дружно осматривали оружия Юрия, которое так выручило их всех. Цокали языками, досадовали, что очень уж дорого оно выйдет, если каждому такое справлять. Потом старики, испив чаю, засобирались по домам. Ушли и почти все остальные.
— Вы, ваше благородие, оставайтесь-ка у нас ночевать. Чего вам домой-то ехать? Хозяйства у вас нет, скотину обихаживать не нужно. Дети по лавкам, опять же, не сидят, есть-пить не просят! — предложил дед Ефима, — Да и Некрас немного сомлел. Оставайтесь, ваш-бродь…
К приглашению присоединился и Ефим:
— Некраса сейчас спать уложим. А сами еще посидим, песни попоем!
Дед глянул искоса на казака:
— Токмо с вином — не шибко-то!
— Не… если только разок-другой, по маленькой! — заверил главу дома Ефим.
Когда на веранде остались Плещеев, Ефим, все тот же Никита, за уголок стола присели и молодуха с девкой-красавицей.
— То сеструха моя, Анька! — познакомил Юрия с казачками Ефим, — А это — Глаша, вдова моего брательника старшего. У нас, вишь, как… Когда много чужих за столом, женщины не садятся. Только ежели свои, тогда — да.
Они все вместе спели «Ой, то не вечер». Душевно получилось, и казачки внесли свою лепту в красоту песни.
— Ваш-бродь! — обратился к Плещееву Никита, — Мабуть вы еще песен знаете? Я слышал, Некрасгутарил, что, дескать, сами песни сочиняете?
— Ну все, ваш-бродь, теперь этот песенник от вас не отстанет! — засмеялся Ефим, — Никитка страсть, как петь любит. За то и девками любим!
Тут казак подмигнул своей сеструхе, которая, вспыхнув алым маком, сорвалась со скамьи и, возмущенно зыркнув на брата, унеслась в дом.
— Токма ты, Никита, заруби на носу! Ежели по серьезному, тогда — как дед скажет! А ежели за-ради баловства, то…
Ефим поднес немалый кулак к носу младшего товарища.
— Да что же… Ефим! Сколько раз же говорено! Всурьез у меня к Анке! — смутился казак.
Влезла с репликой доселе молчавшая молодка-вдова:
— Да уж… У тебя, Никитка, что-то уж больно часто всурьез! Да все к разным девкам!
— Ваш-бродь! — потряс его за плечо Ефим, — Ваш-бродь! Вы как… испить не желаете? А то… Глаша-то — рассолу вам нацедила. Говорит, отнеси к Юрию Александровичу, болеет, дескать, ваш-бродь…
Корнет потянулся на топчане, открыл глаза и рывком сел:
— Да не то, чтобы болею, но голова немного чумная.
Рассол был прохладным, кисло-соленым, ароматным. По цвету — розовато-белесым.
— Капустный, что ли? — выпив, с удовольствием крякнул Плещеев.
— А то! Само дело это — с похмелья-то! — разулыбался казак, — вы как? Может слить вам? Вон, возле колодца можно.
— Слушай! А в матрасе что — солома? — заинтересовался Юрий.
— Не… Осока! Солома-то — что? Месяц, и она — в труху. А тут бабы у нас осоку по берегу Подкумка нарезают, потом сушат ее в тени да вот — матрасы набивают. И на год цельный хватает. Еще из «маралок» пух теребят, тож сушат. Тот уже — в подушки идет. А пера да пуха птичьего — не напасешься, дорого такие перины-подушки выходят.
Пофыркивая, Юрий с удовольствием обмылся по пояс студеной водой колодца. Чувствовал, как уходит хмарь из головы, наливается бодростью тело.
— А ты что же? — приняв из рук казака расшитое полотенце, — Или встал уже давно?
Ефим хохотнул, вскинув голову:
— Так я уж давно на ногах! И на базу управился, и скотину напоил. Коней почистил, накормил. Вы не беспокойтесь, и вашим тоже овса задал!
Мимо колодца, стоящего на задней половине двора, из огорода прошли Анка с Глашей, посмеиваясь и косясь на раздетого до пояса корнета.
— Ну-к цыц! Брысь отселя! Ишь чего — на чужого мужчину пялиться. Я вот деду скажу, онвам вожжами-то отмерит! — не всерьез заругался на них Ефим.