«Только вот… темновато!».
Света от небольшого оконца, затянутого каким-то пузырем, почти и не было. Да и на улице уже ощутимо смеркалось, потому — горела в поставце рядом с входной дверью лучина, чей свет отражался в воде подставленной снизу на пол деревянной шайке.
Двери позади него скрипнули, потянуло по полу свежим, прохладным воздухом.
— А жар-то какой! — охнули негромко позади.
Женским голосом… Плещеев обмер, по затылку прошлось колкой горячей волной непонятное чувство — то ли испуг, то ли озноб, то ли током ударило? И мысли шальные заметались в голове:
«Это… это что же? Глаша? Это чего она? Или… Анька? Да не… не может быть! Ох… а что делать-то?!».
— Ты бы курилку загасил, что ли… А то ведь не взойду, застесняюсь! — негромко, почти шепотом снова донеслось от двери.
— Чего загасить? — хрипло переспросил корнет.
— Курилку… Вот же бестолочь! Ну… отщеп. А-а-а… лучину! Лучину погаси! — зашептали сзади со смешком.
«Не, не Глаша! И, слава богу, не Анька! А кто?».
Он на негнущихся ногах прошел к поставцу и, дунув, погасил слабый огонек.
— Ну вот… а то так и простыть успеешь, пока он додумается…, - снова хихикнули позади. Босые ноги прошлепали по полу к полку.
Лишь белое пятно нижней рубахи виднелось. Лица было и вовсе не разобрать.
— Ты кто? — оторопело спросил Юрий.
— Кто, кто… Навка! С Подкумка поднялась! — засмеялась женщина, — Тебе какая разница — кто я? Ты парить меня думаешь или так и будешь стоять столбом?
Откашлявшись, Плещеев подошел к женщине.
«Не видно же ни хрена!».
— Помоги рубаху стянуть… Прилипла к спине. Говорю же… как в таком жаре мыться-то можно…
Юрий, подхватив подол рубахи, потянул ее вверх.
— Да осторожнее ты! Порвешь еще! — снова засмеялась неизвестная, потом перехватила край сорочки из рук «неумехи».
Дотянув ткань до лица, женщина замерла и снова засмеялась тихо, будоража и так неспокойное сердце корнета:
— Завязки развязать забыла… Вот же… безголовая! — она снова опустила руки и принялась развязывать шнурки.
Но упасть подолу вниз было не суждено: опомнившись, Плещеев несмело приобнял женщину за талию.
— Да подожди ты… не торопись, дай развяжу. А ты что же… совсем молоденький, что ли? Как опешил… Иль нет? А мне Глашка сказала — красавчик такой… Пойди, говорит, спинку потри! Соблазнила меня…
Ростом она была совсем невысокой, головой — не выше груди Юрия. Но тело было крепкое, и ягодицы — ядреные, за кожу не ухватить! Дождавшись, когда женщина все же стащила с себя рубаху, он, наклонившись, потянулся губами к ее губам.
— Смотри-ка… целоваться лезет! Вот же… охальник! — засмеялась она, и тут же охнула, упершись небольшим мягким животиком в налитый кровью «орган» Плещеева, — Да уж… тут есть что помыть…
Юрий начал целовать ее, но губы женщина стиснула довольно крепко. Тогда он стал покрывать поцелуями ее лицо, шею, плечи.
— Ох, ты… ласковый какой! А куда руку-то… разве ж можно туда рукой-то…
— А почему же нет? Они у меня чистые. Должен же я проверить — не морок ли ты? А то… вдруг банник шалит? — горячечно шептал всякую ерунду Плещеев.
— Скажешь тоже… банник! Ох… Ты все же… полегче! — отреагировала она, когда ему удалось просунуть руку к лобку.
Взрыкнув, корнет подхватил женщину за талию и усадил перед собой на полок. А потом…
«Бл-и-и-и-н! Я уже и забывать начал, как это сладко — входить в женщину!».
— Ах! Потише…, - шепнула ему на ухо неизвестная.
Так было все же неудобно — полок был расположен высоковато. Юрий снова подхватил женщину и положил на полок, белкой взметнувшись следом.
— Ох! Да не торопись же ты… Что же ты такой… торопыга…, - простонала она.
— Давно… давно уж никого… не было! — навис он над нею.
— Бедненький! — засмеялась она, — Как же ты… Ох! Да, вот сейчас уже можно. И посильнее! Ах…
Потом он перекинул ее ноги себе на предплечья.
— Ишь ты… умелый какой! А Глашка говорила — молоденький… Или вас, барчуков, этому с детства учат? — опять принялась подсмеиваться она.
Сцепив зубы, Юрий усилил напор:
«Сейчас тебе не до смеха станет!».
Женщина начала распаляться, постанывала, сильно обнимала его за шею, периодически подтягивая его к себе, чтобы он целовал ее в губы.