Надо признать: говорить, что женщина похорошела… Несколько приукрасить ситуацию. Ну да, волосы ее стали шелковистыми и поблескивали рыжинкой. Но тут ведь как? Просто Плещеев посоветовал чаще мыть их, с золой да прополаскивать с травками. Лопух там… Крапива. Но и, конечно, его «массажи» повлияли.
«Хотя вряд ли горничная об этом догадывалась!».
И суставы он ей несколько подлечил, отчего Паша весьма резво принялась передвигаться по усадьбе. Походка ее стала более плавной, красивой. А то, что улыбаться часто начала? Так, то ведь… Когда женщина довольна — она же и впрямь выглядит куда симпатичнее.
«Х-м-м… в целом, приходится признать, что — да, выглядеть она стала все-таки более привлекательной! В общем и целом!».
— Ну что я могла рассказать… что относитесь ко мне хорошо, что ласковый. И… сказала, что колени и поясница болеть стала меньше, — призналась Паша.
«Все-таки — догадалась! Вообще-то… когда присмотрелся к ней получше, стал понимать, что не настолько она глупа, как представлялось ранее. Ну да, не особо далекая, но по-житейски вполне опытная. И по-женски — приметливая, получается?».
— А зачем же ты это сказала? — хмыкнул он, — Я-то тут при чем?
— Ну-у-у…, - женщина принялась накручивать локон на палец, — Так это же… после того, как вы меня гладили. Так хорошо мне было, что и про болячки свои запамятовала.
— И что же? Чем все закончилось?
— А я и Захару, и хозяйке так и сказала: будете меня костерить — соберусь и уйду горничной к вдове генерала Вершинина. Там место освободилось, прежняя горничная замуж вышла! Вот! А там и место есть, и наряды они дворовым своим дарят, и впроголодь никто не живет… А еще и пяти рублей в месяц прислуге не жалеют!
«М-да… То, что Захарка-сучонок, деньги у нее отберет — так то дело такое, семейное. Тут влезать… глупо! Некрас тогда правильно все сказал. А вот то, что он ее и впрямь в черном деле держит… Мудак! И купчиха эта… нет, чтобы приодеть бабенку. Одета Паша не совсем уж затрапезно, но… явно все хорошо ношеное. По принципу — бедненько, но чистенько!».
— А что, хорошая моя… В городе есть ли лавки готового платья? — будто ненароком спросил Юрий.
— Лавки-то? Есть такие. И портные у нас есть. И для господ, которые шьют, и те, что попроще.
— Ты сходи-ка туда, приценись к женской одежде. А то… я же не Захар, хочу, пока ты ко мне в гости бегаешь, чтобы одета была прилично…
Паша повернулась к нему с удивлением:
— Так это… Юрий Александрович… Так выж мне и так деньги даете.
— То дело такое… Захар отобрал? Как муж вроде бы и имеет право. И дальше отбирать будет. А вот если я тебе немного поспособствую в одежде… Не будет же он у тебя юбки отбирать?
Женщина взвизгнула от радости и… Принялась горячо благодарить корнета за еще не оказанное благодеяние. Благодарила уже довольно умело, чем быстро привела его в готовность к более активным игрищам.
Плещеев помнил, как он был удивлен тем, что для Параши не стали удивительными разнообразные способы «амурных дел». Как пояснила она ему предельно откровенно:
— Захарка-то мой… козел тот еще! Уж как он только… стручок свой не использовал. Куда он его только мне не пихал. Говорит, ты, дура, ничего не понимаешь в господской любви! А баре только так и делают!
«Захар, конечно, козел, но… Мне в данном случае было легче! Как говорится, зерна упали на удобренную и подготовленную землю. И женщина, вкусив наслаждения, овладевала всеми необходимыми навыками с большим прилежанием!».
Тем не менее, выбрав время, когда Захарка запрягал хозяйскую кобылу в коляску, корнет зашел в каретный сарай и, прижав рыжего «огрызка» к стене, прошипел ему в лицо:
— Ты что же… смертный прыщ! Бабу свою лупцевать вздумал?
Приказчик сначала опешил, но потом вдруг попробовал взбунтоваться:
— Имею право! Вы, ваш-бродь, блудом ее развратили! Соблазнили мужнюю жену!
Юрий нехорошо усмехнулся:
— Кто ее развратил — тут еще посмотреть нужно! В церковь жаловаться решил бежать, да? Хозяйке наябедничал? А если в той церкви станет известно, что ты свой огрызок в рот ей пихал, каково оно будет? А что в задницу ее пользовал? Тут уж, сволота, епитимьей не отделаешься! В арестантские роты пойдешь, как содомит тайный! Плетей восхотелось, гнида? Или в монастырь, года на три, на покаяние? Я тебе устрою… Мурло!
Рыжий присмирел. Было видно, что судорожно пытается сообразить, чем возразить. Но Плещеев дожидаться «перезагрузки ОС» не стал:
— Нет! Я тебя не в арестантские роты упеку. Я лучше казачков кабардинских подговорю, они тебя за городом перехватят да продадут черкесам. А те — туркам! Подложат тебя, как того барана, и будешь ты валухом в гареме жить. Или, вообще, как бабу будут пользовать! Там, говорят, таких рыжих любят. Ну! Что скажешь?