Дверь в курительную комнату прикрыли, вроде как — чтобы дымом не досаждать дамам.
— Ну же, корнет! Эти ваши, гусарские! — поторопил его в предвкушении ротмистр.
Немного растерянно Плещеев оглядел собравшихся здесь офицеров:
«Х-м-м… ротмистр этот! Там-то мы были теплой и тесной компанией, а здесь все же… коллектив количественно больше. И что позволительно в бане… Как бы здесь пошляком не прослыть! Начну с таких — более или менее безобидных!».
— Позвольте, господа, сначала я объяснюсь… Сергей Вадимович, как и в случае с моими песнями, несколько… преувеличивает. Ну да, смешные случаи, истории разные забавные, анекдоты… Но ведь у каждого есть свой собственный ценз позволительного, не так ли?
Малознакомый ему майор с трубкой в одной руке и с бокалом коньяка — в другой, усмехнулся:
— Вы, корнет, не робейте! Здесь юношей, кроме вас, конечно, нет. Потому народ все более тертый, и от крепкого словца в обморок не падает.
— Ну, хорошо, господа! Есть среди гусар, как, впрочем, и в любом другом полку, не так ли? Некий собирательный образ человека простецкого, дружелюбного, озорного, быть может, и крайне, просто — очень! Любящего дам…
Кто-то из офицеров хмыкнул:
— Ну, знаете ли… Здесь практически все под такое определение подпадают.
— Так вот, господа… Назовем его — поручик Ржевский!
— Знавал я поручика Ржевского! — кивнул один капитан, — Только он не в гусарах служил, а в Лейб-гвардии конном полку.
— Господа! Еще раз — образ этот собирательный. Можно назвать его как угодно, но у нас, в Александрийском — повелось так.
Вмешался Ростовцев:
— Господа! Да дайте же корнету хоть что-нибудь рассказать!
— Так вот, господа… Говаривали у нас, что поручик Ржевский женщин недолюбливал. Он просто не успевал!
Сначала на пару мгновений установилось некое молчание, но потом народ зафыркал, захохотал.
— Ночь. Стук в дверь. Испуганно дрожащий женский голос спрашивает: «Кто там?». Из-за двери: «Поручик Ржевский!». Женщина вновь, еще более испуганно: «Поручик Ржевский? О боже! Вы же будете говорить гадости и грязно домогаться?». Из-за двери: «Естественно!». Женщина: «Подождите, поручик. Я ключик найду!».
— Еще, корнет! Еще! — потребовала публика.
— На одном балу поручик Ржевский безобразно напился и начал гнусно приставать к дамам. Причем ни внешность дамы, ни ее возраст, ни пол для него значения не имели!
— После очередной попойки и бурной ночи Ржевский выглянул с сеновала и философски заметил: «Боже! Ну и туман стоит!». С сеновала донесся женский голос: «Поручик! Вы сначала кондом с головы стащите, а уж потом делайте выводы!».
— Поручик Ржевский собирается на бал и в правую штанину чикчир засовывает большую морковь. Денщик спрашивает его: «Зачем, ваш-бродь?». Ржевский хмыкнул: «Представь — танцую я с дамой. И в танце она, как будто случайно, прислоняется бедром к моей правой ноге. Смущается, есте-с-с-сно, и пытается передвинуться к моей левой ноге. И вот посредине, мы-то ее, голубушку, — и встретим!
Неизвестно, сколько бы еще пришлось Плещееву «сыпать искрометным юмором», но двери курительной комнаты приоткрылись, и заглянувший лакей доложил:
— Ваши благородия! Там дамы-с требуют вас вернуться, ибо компании нет!
Посмеиваясь и переглядываясь, офицеры вернулись в музыкальный салон. А здесь так понравившаяся ему «рыжулька» уже пела, аккомпанируя себе на пианино. И голос ее, бархатный, несколько низковатый, был чудо как хорош!
«Поставленный, как мне кажется, голос. Профессиональный!».
Приглянувшаяся корнету дама исполняла как-то незнакомый романс — тягучий, готично-романтический, страдательный. Закончив петь, получив свою долю аплодисментов, Софья Павловна объяснила:
— Все, господа! Извините, но на этом — все. Недомогаю несколько, чувствую — дыхания не хватает.
«М-да… — окинул ее взглядом корнет-мажонок, — И правда — с легкими у нее не все в порядке. И в районе… к-х-м-м… бедер тоже что-то женское. Хворь какая-то!».
— Да вот же, господа! Вот этот юный гусар, которого мы столь долго ждали, о котором уже наслышаны. Ну что же, корнет… Вы нас наконец-то порадуете своими песнями? — перевела «стрелки» … Пардон! Внимание на Плещеева «рыжая».
«Х-м-м… ну-с… для чего меня сюда и звали! Покуражиться, отнекиваться, дескать — не в голосе, или не надо?».
Но посчитал это излишним — внимание и так приковано к гусару, а капризничать офицеру не к лицу!
Плещеев, не чинясь, исполнил пяток «своих» песен. Казачьи решил не петь — не та компания. И марш артиллеристов не исполнял по той же причине.