А вот эта песня людей несколько шокировала! Прикрыв глаза, слушала старая графиня. Широко открыв, как в испуге, глаза, слушала красавица племянница. «Рыжая» смотрела странно. Прочие… Впрочем, прочие Плещеева в данный момент не интересовали!
«Откажут от дома? Пусть. Я сюда не напрашивался. Никаких планов, как у Ростовцева, по отношению к красотке не имею. Вот с «Рыжей» … С «Рыжей» будет несколько грустно! Чем-то запала мне в душу эта «Алиса»!».
Когда, прозвенев, стихли струны, в комнате повисло задумчивое молчание.
«Ну хоть сразу взашей не гонят! Там я видел бутерброды разные — что-то я проголодался!».
— И что ты этим хотел сказать, мальчишка? — очнулась графиня, ткнула пальцем в его сторону, — Ты только сильнее меня убедил в яркости таланта. А люди все — существа сложные. И таланты — как бы еще не сложнее… Иди-ка, гусар, вон в ту комнату, перекуси, выпей вина. Отдохни!
Пользуясь тем, что присутствующие остались в музыкальной комнате, Плещеев зашел в комнату, где были столы и, косясь на о чем-то воркующую в уголке парочку, принялся уничтожать бутерброды.
— Ну ты, братец, и выступил! — подкрался незаметным Ростовцев, — Зачем же ты последнюю песню исполнил? Решил эпатировать общество? Ну-у-у… в какой-то мере тебе это удалось. М-да… только еще больше взбудоражил интерес к себе. И бабке ты явно понравился! Только вот я предпочитаю нравиться к дамам помладше!
Ротмистр засмеялся, а потом заглянул в бокал корнета:
— А чего это ты пьешь? Вино? Давай-ка мы с тобой, Юрий, выпьем коньячка!
И, не дожидаясь согласия Плещеева, налил изрядные дозы в два бокала.
— Ну… будем здоровы! За присутствующих здесь дам! — выпили, закусили.
— Сергей Вадимович! А я вот интересуюсь… этой рыжей, Софьей. Не поделитесь — что за экземпляр такой?
Ростовцев кивнул, прожевывая бутерброд, негромко заговорил, приблизившись к корнету:
— Приятельница Евгении… Они как бы ни выросли по соседству. И та и другая родом из Киева. Дамочка эта… с историей. Из приличной семьи… Только, по слухам, батюшка ее промотал состояние в карты. Вот она… будучи тогда юной девицей, и уехала в Петербург. А там… опять же — по слухам! Стала содержанкой одного… впрочем — неважно кого! Пока жила в столице, брала уроки вокала и танцев. А дальше… Дальше вернулась в Киев, где и охмурила директора и владельца местного театра. Или они еще в столице познакомились, где она шансонеткой, как сейчас стало модно говорить, работала?
Ротмистр задумался, но потом махнул рукой:
— Не помню точно! В общем, вернувшись в Киев, охмурила Софочка директора театра. А тот — вдовец, вот ведь как удобно получилось! И вдовец, и лет немалых. Когда этот театрал помре… Наша Софья стала владелицей и театра, и дома на Крещатике. В общем, очень неплохо поправила свое положение. Теперь вот… вроде как небедная и приличная вдова вполне уважаемого человека. Но… шлейф-то слухов хоть и развеялся несколько за прошедшие годы, но… Память людская — дело такое!
— А как же… это же… как же она в таком случае — принята в обществе? Это же… дама полусвета какая-то.
— Х-м-м… да она и не принята, в общем-то. Это графиня… дурит старушка, ей на мнение общества уже плевать, она одной ногой в могиле. А Евгения… что же? Я же говорю — приятельствовали они еще в детстве. Формально-то Софья — благопристойная дама. Если прошлого не знать.
— А Евгения, значит, тоже из Киева?
— Ну да… Там муженек ее то ли товарищем городничего, то ли заместителем каким-то в губернском правлении. Кстати — грузин. Фамилия его Давиташвили. Князь, между прочим! Ну, ты сам уже знаешь — у грузин, что ни попка, то — князь!
Плещеев несколько оскорбился:
— Вообще-то, у меня бабка — грузинка. Из рода Абашидзе!
Ростовцев, нимало не смутившись, отмахнулся:
— Да? Ну дед-то — русак, правильно? Да она же, бабка твоя, не княжеского рода?
— Ну да… Тоже — какая-то ветвь.