— Если власти понадобится идеология, заплатят, — взбил чуб на голове Бензенюк. — Тебя, правда, спасать родину не позовут, староват.
— Но и ты не юноша бледный со взором горящим, — фыркнул я. — Рядом будем стоять с протянутой рукой на паперти.
— Не будем! — помотал головой Иван.
Пожалуй, с папертью я погорячился. Бензенюк в церковь заходил не чаще раза в год, какая паперть?
— Расскажи лучше о своих дружках, — снова отхлебнул он из бокала. — Девиц много было?
— Случались, — посмотрел я на елку за окном. — Ветрено сегодня, ишь, раскачивается. Хочешь сказать, у тебя не было ни одной пассии-еврейки?
— Жен не было, — поставил на стол пустой бокал Бензенюк. — А так они у всех были. Среди нашей элиты это распространенное явление.
Иван себя причислял к элите и при случае не забывал напомнить об этом.
— А мои все уехали, — сказал я. — Состарились, наверное. Там ведь жара, пустыня, кожа плохо сохраняется.
— Не только кожа, — кивнул Бензенюк. — Жизнь быстро проходит. Некоторые даже не успели увидеть, как зима катит в глаза.
В этом он был прав, многие из моих друзей эту самую зиму не успели увидеть.
Первым ушел Миша Бергер. Он был красавец — высокий, с пышной шевелюрой рано поседевших волос, умными глазами и доброй улыбкой. Все три жены его, кстати, были славянки. Но при всех достоинствах у Миши были и недостатки. Во-первых, его мама была белоруска, а во-вторых, он пил.
— Ведро водки может выдуть! — уважительно качал головой Алесь Гайворон, тоже из породы моих друзей-красавцев. — Пишет, правда, мало, но говорит хорошо, любую уболтает.
— И твою жену? — уточнял я.
Алесь умолкал. Представлять свою жену в качестве подопытного кролика ему не хотелось. А кролик, надо сказать, был хорош.
— Пропащий я человек! — говорил Миша, когда мы собирались тесной компанией. — Евреи не считают меня своим из-за мамы, вы обзываете жидом. А я даже не обрезан.
— Никто тебя не обзывает! — возмутился Алесь.
— Вслух не говорите, а думать думаете.
— И не думаем, — поддержал я Алеся.
— Знаю я вас! — отмахнулся Михаил. — Подлецы и прохиндеи. — Это он сказал, конечно, любя.
На днях Миша повздорил с отцом, Моисеем Лазаревичем. Видимо, не сошлись на каком-то политическом вопросе, скорее всего ближневосточном. Отец сорвал со стены ружье, Миша перехватил его, какое-то время они боролись, и ружье выстрелило. Всякое ружье, висящее на стене, когда-нибудь да стреляет, мы это знаем из классики. А Моисей Лазаревич, между прочим, фронтовик, орденоносец, плюс награжден медалью «За отвагу». Мама Миши, Марья Николаевна, за другого замуж и не пошла бы.
Короче, прибежали соседи сверху, пуля попала в потолок квартиры, а это уже пол для тех, кто вверху, развели спорщиков по углам.
— И вот сижу с вами и пью, — разглагольствовал Миша у меня на кухне, — а чего, собственно, я добился? Батька сказал, чтобы домой не приходил. А мне жить негде, с Нинкой недавно развелся.
Нинка была третья жена Миши.
— Поживи у меня, — сказал я.
— С тобой неинтересно, ты каждый день на работу ходишь.
Сам Миша, как журналист-международник, на работе появлялся далеко не каждый день.
— По новой женись, — предложил Алесь.
— Новую еще не подобрал.
Как всякий журналист-международник, Миша, во-первых, был разборчив, а во-вторых, капризен. Ну и требователен, само собой.
Стрельбой в квартире дело не кончилось. Наоборот, все только начиналось.
9
У Володи, еще одного моего приятеля-красавца, умерла бабушка Христя. Была она древняя старушка, и ее уход не представлялся чем-то невообразимым. Как говорится, естественный ход бытия.
— Похоронить надо, — сказал Володя, собрав нас в баре.
Других мест для обсуждения важных дел у нас не было.
— Где? — спросил Алесь. Как всякий куркуль, он был дотошен в мелочах.
— Отвезем на родину, в Столбцовский район.
— Далеко, — покачал головой Алесь.
— Я три литра водки возьму, тебе хватит.
— Может и не хватить, — сказал Миша.
Да, как это мы забыли про Бергера. Тем более в данный момент холостого мужчину.
— Ну, пять, — посмотрел на него Володя.
Вот он мелочиться не любил, наполовину грузин. Его мама, дочка новопреставленной Христи, была белоруской из-под Столбцов. А папа грузином. В Белоруссии он в войну партизанил, считался лучшим подрывником в отряде. На одной из подрывных операций его тяжело ранило, и выхаживала героя Мария, дочка Степана и Христи. Как только Георгий пришел в себя, он, конечно, сразу влюбился. Да и как тут не влюбиться? Рослая, статная, с пшеничной косой толщиной в руку. Ну и все остальное, естественно.