11
О своих одноклассниках из Речицы я практически ничего не знал. Но Речица была лишь эпизодом в моей школьной жизни, причем не самым продолжительным. В школе номер шесть я учился лишь три года. Но это были очень важные годы — с одиннадцати до четырнадцати лет. Может быть, они вообще самые главные в жизни человека. Именно тогда у меня открылись глаза на жизнь. А в ней, как оказалось, белые полосы строго чередовались с черными.
Кое-какие сведения о речицких ребятах до меня все же доходили. В университете я узнал, что утонул в Днепре Вовка Сакович, по-уличному Шлёп. Он не только был одноклассником, но и жил в соседнем доме, на улице Заслонова. Лично мне запомнился не сам Шлёп, а его брат Витька. В драке тот саданул мне кулаком по челюсти, щека распухла, и я пару дней полоскал рот раствором соды. Самое обидное, Витька был на год младше, а это не лезло ни в какие ворота. Я должен был расквасить ему физиономию, а не он мне. Но что было, то было.
У Вовки же во время ныряния разорвалось под водой сердце. Так мне сказали — «разорвалось».
Но в Речице каждый год кто-нибудь тонул в Днепре. Это была неотъемлемая часть жизни на реке.
Приблизительно в то же время погиб в армии Ёська Зайонц. Их было два брата-близнеца, Мишка и Ёська. Мишка хорошо учился, ни с кем не ссорился, его, впрочем, никто и не трогал ни в школе, ни на улице. А у Ёськи на затылке было большое белое пятно в черных волосах. Отвечая на уроке, он густо краснел, запинался, и тройки ему ставили из жалости. Но самое главное, он не умел дать сдачи, чем пользовалась мелкая шпана из младших классов. Мы, конечно, при случае ставили их на место, но за всеми не углядишь.
Мишка, кстати, брата защищал редко. Видимо, стеснялся.
Так вот, Ёську призвали в армию, и его задавил грузовик, сдавая назад.
Конечно, ни в какую армию Ёську призывать было нельзя, но в те времена об этом не спрашивали. Да и не думали. Служить шел каждый, кто не поступил в институт. Бывали, конечно, исключения в виде отсутствия ноги или руки, но их было мало.
Сам я сразу после школы поступил в университет и с одноногими или однорукими не сталкивался. Кстати, именно в семидесятых–восьмидесятых годах прошлого века евреи массово стали уезжать на историческую родину. Впрочем, по слухам, они охотнее ехали в Германию или Америку. Для меня все эти страны были одинаково далеки, и я не вникал в детали отъезда своих бывших товарищей. Хочется — делай, только потом не жалуйся на судьбу.
С этими примитивными убеждениями я и жил, пока не встретился с Бензенюком. А это был знающий господин. И ушлый.
— Говоришь, нет у тебя подходящей родни? — задумчиво посмотрел в окно Бензенюк. — И платить не хочешь?
— Нет, и не хочу, — сказал я. — Но, если и заплатишь, не факт, что тебе выдадут искомое. Сейчас ведь проходимцев больше, чем порядочных. Одни фейки в Интернете.
— Да, фейков хватает, — согласился Бензенюк. — Но ты анализируй, сопоставляй. Голова ведь есть на плечах.
— Голова была раньше, теперь просто деталь гардероба. Без головы и на люди не покажешься. Это у Гоголя носу можно было гулять по Невскому проспекту и никто не удивлялся. Сейчас обязательно спросят: что это он без головы расхаживает? Неприлично.
Мы засмеялись, Бензенюк даже закашлялся.
— Что, кстати, с твоим кашлем? — спросил я. — Анализы сдавал?
— И анализы, и УЗИ. А сказать толком ничего не могут. Врачи сейчас, должен тебе сказать...
Я покивал. Врачи, как и Восток, дело тонкое.
— К врачам надо в Израиль ехать, — сказал я. — Говорят, там медицина на высшем уровне.
— Все равно платить надо, — вздохнул Бензенюк. — Может, Мертвое море и вылечило бы, но до него ведь доехать надо.
— Заплатишь — доедешь, — хмыкнул я.
— А ХАМАС? — покосился на меня Бензенюк. — Поймают, и поминай как звали. Ты же за меня не заплатишь.
— Не я, так другие заплатят. Ты у нас человек известный.
Бензенюк скривился. Он не любил, когда о его персоне начинали говорить личности вроде меня. Что называется, не по Сеньке шапка.
Я понял, что беседу нужно уводить со скользкой дорожки.
— Все нынешние болезни от ковида, — сказал я. — Запустили в организм заразу, поди теперь разбери, как она действует. Говорят, как раз по генам она и бьет. И по ДНК.
— Что ты в этом понимаешь! — махнул рукой Бензенюк. — Никто не понимает. Но запустили его неспроста. Хотят в живых оставить один золотой миллиард, ну и миллиардов пять для обслуги. А ты и для обслуги не годишься.
— Почему? — обиделся я.
— Ничего делать не умеешь. Даже двор перед крыльцом не подметешь.
— Сейчас не подмету, а раньше мог. Случай только не представлялся.