После окончания школы мы разъехались по разным городам. В институт поступили почти все мои одноклассники, за исключением Барсука, Палкина и Дрозда, которые плохо представляли, для чего эти институты существуют, и нескольких девушек, по-настоящему озабоченных своей судьбой. Самая красивая из них была Томка Шабетник. Но при взгляде на нее любому становилось понятно, что брачный венец ее интересует в последнюю очередь. А может, и вовсе не интересует.
Борька же сразу после выпускных экзаменов загремел в дурдом.
— Наверное, перенапрягся, — сказал Саня, приехавший ко мне в Минск в гости. — У него и до этого были обострения, а здесь не выдержал.
— Неужели были? — удивился я.
— Конечно, — тоже удивился Саня. — Об этом все знали. Его и в Гродно на обследование возили. Если бы просто играл на фортепиано, может, и обошлось бы. Не нужно было израильские марки собирать.
— А он собирал?
— У него были самые лучшие, — вздохнул Саня. — Каждый месяц оттуда письма приходили. Кому они теперь достанутся?
Да, у каждого из нас были свои проблемы. Как раз в то время, когда ко мне приехал Саня, я стал чемпионом университета по вольной борьбе, и мне было не до Борьки, попавшего в сумасшедший дом. Передо мной открывались перспективы, при которых мировой триумф не представлялся чем-то недостижимым. Тем более его свидетелем был Саня, а уж он постарается, чтобы о моих претензиях на мировую славу узнало как можно больше людей, и в первую очередь новогрудских жителей.
— Ты сам каким видом спорта занимаешься? — спросил я.
В Новогрудке мы с Саней играли в настольный теннис.
— Парусным, — напыжился Саня. — У нас на Киевском море собственный яхт-клуб.
Саня учился в институте инженеров гражданской авиации, и летчики в нашей стране вполне могли себе позволить заниматься яхтингом. У меня самого фамилия Кожедуб. Более знаменитой летной фамилии в стране не было.
— Да, — согласился Саня, — ты борец, я яхтсмен. А Борька в дурдоме.
— Вылечат, — сказал я. — У нас сумасшедших хорошо лечат.
13
Итак, каждый из нас отправился торить собственный путь.
Из меня борца-чемпиона не вышло. Хоть я и стал призером республиканского первенства, после университета в инструкторы общества «Трудовые резервы» не пошел. Поломанные уши всех без исключения инструкторов этого общества на спортивные подвиги не вдохновляли.
«Останусь простым смертным, — сказал я себе. — Накачанные мышцы и приемы вроде “Кочерги” или “Мельницы” дело хорошее, но ведь и голова для чего-то нужна. Займусь ей».
По распределению я поехал учительствовать в сельскую школу, где, кстати, работал физруком, затем Институт языкознания в Академии наук, редакция литературно-драматических программ телевидения, журнал «Маладосць» и в конце концов Москва, столица нашей тогдашней родины. Когда я переезжал в Москву, мне как-то не приходило в голову, что в один прекрасный момент Белоруссия станет заграницей. А стала.
И вот я сижу в компании с Бензенюком и вспоминаю дела давно минувших дней. Хотя на самом деле гораздо интереснее сегодняшние события.
— Ты про американского президента Трампа что-нибудь слышал? — спросил я.
— Которого недострелили? Конечно, — хмыкнул Бензенюк. — Он нам еще покажет кузькину мать. Они с Хрущевым одного замеса.
Сравнение Трампа с Хрущевым было оригинально, однако сейчас я хотел заострить внимание своего собеседника на другом.
— Его зять, Джаред Кушнер, из ортодоксальной семьи Кушнеров, между прочим, новогрудских евреев. Во время войны его дед, Иосиф Беркович, бежал из гетто в партизанский отряд, познакомился там с Раей Кушнер, женился на ней и после войны уехал в Америку.
— Так этот дед Беркович или Кушнер? — перебил меня Бензенюк.
— Почему-то взял фамилию жены. Но дело не в фамилии. Чарльз, отец Джареда, до сих пор возит своих потомков в Новогрудок и рассказывает им про гетто и партизан. Проводит, так сказать, работу по патриотическому воспитанию.
— И правильно делает, — кивнул Бензенюк. — Евреи патриоты не меньше нашего. А может, и больше. У них пятитысячелетняя история за плечами. Сионизм, кстати, тоже у вас зародился?
— В черте оседлости, — сказал я. — Во всяком случае, Хаим Вейцман, Голда Меир и Бен-Иехуда наши. Не говоря уж о Марке Шагале и Хаиме Сутине. Между прочим, сейчас их картины одни из самых дорогих.
— Почти все знаменитые художники умерли в нищете, — поставил меня на место Бензенюк. — Ван Гог вообще сумасшедший, как и твой одноклассник. Что-нибудь знаешь о нем?