«Да столько ведер водки, да еще по такой высокой цене распродать невозможно!» — написали евреи в Петербург.
Павел фаворитов своей матушки не любил и отправил в Шклов наводить порядок наиболее авторитетного из сенаторов — Державина.
Положение инспектора было щекотливым. Зорича следовало примерно наказать, но у него оставалось много друзей в Петербурге. Да и сам Державин был помещиком, а не каким-то торговцем.
К счастью, Зорич скоропостижно скончался в том же, тысяча семьсот девяносто девятом году. После него осталось два миллиона рублей долга, однако для власти это уже была не такая большая неприятность. Главное — оставался непререкаемым авторитет высшего в стране сословия.
В следующем году новая напасть, и тоже из черты оседлости.
В Белоруссии случился сильный голод, причиной которого, как уверяла молва, были евреи-арендаторы, спаивавшие крестьян. Генерал-прокурор Сената Обольянинов снова направил в Белоруссию своего друга Державина, написав в поручении: «А как по сведениям немалою причиною истощения белорусских крестьян суть жиды, то высочайшая воля есть, чтобы ваше превосходительство обратили особливое внимание на промысел их в том и к отвращению такого общего от них вреда подали свое мнение».
Державин пробыл в Белоруссии более трех месяцев. Он, конечно, понимал главную причину голода, но с предложениями по обузданию произвола помещиков не торопился. По распоряжению сенатора под опеку было взято имение только одного польского магната. Как ни странно, фамилия его была Огиньский.
В своем «Мнении об отвращении в Белоруссии недостатка хлебного обузданием корыстных промыслов евреев, об их преобразовании и прочем» Державин написал: «Сии корчмы соблазн для народа, там крестьяне развращают нравы, там выманивают у них жиды не токмо хлеб, но и орудия, имущество, время, здоровье и саму жизнь».
В частном же письме Обольянинову он посетовал: «Трудно без прегрешения и по справедливости кого-либо обвинять. Крестьяне пропивают хлеб жидам и оттого терпят недостаток в оном. Владельцы не могут воспретить пьянство для того, что они от продажи вина почти весь свой доход имеют. И жидов в полной мере обвинить также неможно, что они для пропитания своего извлекают последний от крестьян корм. Словом, надо бы всем сохранить умеренность и через то воспользоваться общим благоденствием. Но где же и кто таков, кто в полной мере соблюдал оную? Всяк себе желает больше выгод».
Своими словами я поведал о мытарствах Державина в Белоруссии Бензенюку.
— Так вот откуда у него эта строчка, — сказал Иван.
— Какая?
— «Я царь — я раб — я червь — я Бог!» Познал всё и вся. Между прочим, он наш первый поэт, которого можно узнать по одной строке. До него таких не было.
— Может быть, все же Ломоносов? — усомнился я. — «Открылась бездна, звезд полна, звездам числа нет, бездне — дна». До Державина написано.
— Ну-у, может быть... — нехотя согласился Бензенюк. — Приблизительно в одно время оба жили.
На самом деле первым поэтом, узнаваемым по одной строке, был автор «Слова о полку Игореве». «О Русская земля! Ты уже за холмом». Правда, его имя неизвестно. Да и сам текст неоднократно объявлялся подделкой. Хотя лично я в подлинности «Слова» не сомневаюсь. Как и в том, что его автор черниговский боярин. Наверное, потому, что мои предки по отцу из-под Чернигова.
— Говоришь, Державин первый, кто стал заниматься еврейским вопросом? — посмотрел на меня, прищурившись, Бензенюк.
Я пожал плечами. Была ведь еще и ересь жидовствующих, а это пятнадцатый век. Да и в Киеве евреи жили во времена Батыева нашествия. Может, и еще раньше.
— Не будем углубляться, — сказал Иван. — История штука сложная. Сегодня эти победили тех, завтра наоборот. На нашей с тобой памяти сколько непреложных истин сменилось?
— Много, — кивнул я. — Народное достояние и то приватизировали. Первыми, кстати, большевики крестьянина с землей кинули.
— Не они первые, не они последние. Еще и наших детей обманут. А уж эти себя считают умней ветхозаветных пророков. Откуда они такие взялись?
— Оттуда, — сказал я.
Выяснять, почему наши с Бензенюком сыновья ни в грош не ставят своих отцов, мне сейчас не хотелось.
— Не будем, — вздохнул Бензенюк. — Но не обращать на своих детей внимания — очень распространенная ошибка.