— Отцы и дети, — сказал я.
Бензенюк внимательно посмотрел на меня. Видимо, роман Тургенева он не читал. А если и читал, то очень давно.
— Я тоже его открывал студентом, — сказал я. — Даже не помню, как фамилия главного героя.
— Базаров, — пробурчал Бензенюк. — Ну так что будем делать?
— С кем?
— С евреями, с кем же еще.
— А что с ними сделаешь? Они с филистимлянами воюют.
Ни ему, ни мне не хотелось выступать в роли оракулов. Да и что мы знаем, сидельцы дачные? Источник информации у обоих — Всемирная паутина, а это помойка, причем зловонная.
— Помойки во все времена одинаковы, — хмыкнул Бензенюк. — Думаешь, при Христе была другая?
Об этом мне тем более не хотелось говорить, недолго и в ересь впасть. К старости человек становится боязлив и суеверен.
— И труслив, — сказал Бензенюк. — Ты ведь не подпишешь письмо, которое я тебе вчера показывал?
Письмо было в защиту писательского поселка, в котором мы проживали. Сирые и убогие слезно молили власти предержащие о милости. По сути, в письме все излагалось правильно, мне не нравился лишь его тон.
— Подпишу, — сказал я и шевельнул плечами.
— Осмелел, — хмыкнул Бензенюк. — Что так?
— А сколько той жизни осталось? Не те, так эти, но конец одинаков.
Мысль была настолько очевидная, что стушевался даже мой собеседник. А это, повторяю, был ушлый товарищ.
16
За окном уже была непроглядная темень, а мы с Иваном сели за стол при солнечном свете. Затягиваются застолья.
— А что еще делать? — допил из своего бокала остатки вина Бензенюк. — Старики.
— Ты еще жениться собираешься.
— Вынужденный шаг. Здоровье ни к черту, сын раз в три месяца приезжает. Смотрящая нужна.
— Сиделку можно взять.
— Рано.
Заиметь хорошую сиделку никогда не бывает рано. Наоборот, они появляются слишком поздно. Но говорить об этом человеку, у которого нет даже жены, бессмысленно. Я прошел к бару и достал новую бутылку вина.
— Последняя, — сказал я.
— Совсем? — удивился Бензенюк.
— Сегодня, — поправился я.
— Много еще в баре?
— Тебе хватит.
— А я больше и не хочу. Не открывай.
Я, не говоря ни слова, достал из шкафчика стола штопор, аккуратно приставил его к пробке и вскрыл бутылку. Между прочим, «Гевюрцтраминер» из Эльзаса. Не самый распространенный сорт винограда даже в Европе.
— Пьем всякую дрянь, — пробурчал Бензенюк. — Потом сердце из груди выскакивает. До утра заснуть не могу.
— Такое случается от водки, — сказал я. — Ты бы ее пил поменьше.
— Совсем не пью!
С водкой, предположим, мы оба завязали. Но изменило ли это расклад в нашей сегодняшней партии?
— Конечно, нет, — хмыкнул Бензенюк. — Результат предопределен. Но сдаваться все равно не хочется. Вероятно, нас так запрограммировали.
— Кто? — спросил я.
— Ну кто... Тот, кто сидит вверху. — Он кивнул на потолок.
Да, хотелось бы знать, сидит ли там кто-нибудь или нет. Впрочем, и это знание ничего не изменит. Кто-то как пил вечерами вино, так и будет пить, некоторые с рыжеволосыми шалавами развлекаются.
— Кончились наши развлечения, — буркнул Бензенюк. — Кашель уже третий месяц не проходит. Может, действительно поехать в Израиль на лечение? В связи с последними событиями там сейчас посвободнее.
— Где? — спросил я.
— В больницах, — вздохнул Бензенюк. — И в ресторанах. Не хочешь вместе со мной смотаться?
— Нет, — сказал я. — У меня и кашля нет.
— Зато есть что-то другое.
Да, в нашем возрасте это «что-то» есть у каждого. Но я, как истинный страус, предпочитаю засовывать голову в песок, а не озираться по сторонам, подобно верблюду. Сам ведь говорил, что конец одинаков.
— Деньги нужны для того, чтобы этот конец оттянуть, — глотнул из бокала Иван. — Неужели не ясно?
— Ясно. — Я тоже сделал глоток. — А в Израиль не поеду. Жена не отпустит.
Это был железный аргумент. Бензенюк мою жену знал и не упускал случая отдать ей должное. Не отпустит.
— Жаль, — оглянулся по сторонам Иван. — Где, говоришь, ты ее нашел?
— Это было пятьдесят лет назад, — сказал я. — В той пропавшей стране не только девушки — евреи были другие.
— Евреи во все времена одинаковы, — хмыкнул Бензенюк. — Но я бы не возражал, чтобы они к нам вернулись. На фестиваль с их участием дадут значительно больше денег.
— Даже сейчас?
— Сейчас тем более. Нам ведь, кроме них, дружить больше не с кем.
Это была интересная мысль.
— А с китайцами? — спросил я.