— Мамы тоже иногда гуляют, — кивнул Бензенюк, — но реже, чем мы. Себя молодого помнишь?
— Еще бы! — хмыкнул я. — Лучше и не вспоминать.
— Почему, вспоминай, но с осторожностью, — поднял вверх указательный палец Иван.
Назидательность пришла к нему лет двадцать назад, именно тогда, когда я с ним познакомился. Грех, конечно.
— Грех в другом, — сказал Бензенюк. — Слишком уж много стали знать. Как только вошли в Интернет, так и поехали. Кто в лес, кто по дрова. И особенно наш брат гуманитарий. Чем несусветнее дичь блогеров, тем больше в нее верим. Ты веришь?
— Конечно, — ответил я. — Особенно про Рокфеллеров с Ротшильдами. Ты, кстати, за кого?
— Пожалуй, за Ротшильдов, — подумав, сказал Бензенюк. — Они к Европе ближе. Хотя, если разобраться, это ведь Всемирная паутина. Каждого из нас опутала.
Мне нравились разговоры о современном мироустройстве. Давно пора успокоиться, а тебе свербит в одном месте. И даже не в одном.
Итак, всем нам надо было разобраться с мамой.
2
Моя мама родилась в поселке Вишенском под Гомелем.
Надо сказать, Гомельщина была красивейшим местом из всех, что я видел. Именно здесь одна за другой в Днепр впадают Березина, Сож и Припять. Не самые маленькие реки в Беларуси. Припять, правда, вливается в Днепр на Украине, но течет она большей частью по Беларуси. А реки — это обширные поймы с заливными лугами и озерами, остающимися после паводков. Густые лозняки, в которых верещат бесчисленные птицы. Дубняки, березняки и сосняки на высоких берегах. В их моховой подстилке грибы, от боровиков до подосиновиков. О маслятах и подберезовиках и говорить нечего, их здесь бессчетно.
Ну и вишня, сорное, скажем так, дерево. Однако любили эту ягоду и стар и млад. Женщинам больше нравилась вишневая настойка. Мужчины, конечно, предпочитали серьезные напитки, вроде житнёвой, но и наливкой не брезговали. «Вишня — земля лишня», — говорили здесь. Однако над каждой хатой плыли белые облака цветущих вишен в мае. Впрочем, и розовые яблоневые. «Один раз в год сады цветут...» Зато — ежегодно.
У нас в Речице самыми распространенными яблонями были пепенки. Но и груш было полно, и слив, смородины с крыжовником. А клубника? В иных хозяйствах девать было некуда, делали варенье и раздавали соседям.
Вишенский, откуда мама родом, полностью соответствовал названию. Но сама она называла поселок хутором. А я уже знал, что хутор состоит из дома с пристройками.
— У вас в Вишенском сколько хат было? — спросил я.
— Несколько, — пожала она плечами. — На следующей неделе поедем к Нине в гости, увидишь.
Нина была младшая сестра мамы. У них была еще одна сестра, Зоя, но о ней мы говорили шепотом.
Надо сказать, все три сестры были красавицы, но Зоя выделялась и на их фоне. Однажды ее на улице увидел москвич Боря, по уши влюбился и увез с собой в Москву. Там они расписались, Зоя поселилась в какой-то умопомрачительной квартире. На фотографиях я видел Зою с Борисом в день свадьбы, на ВДНХ, где она позировала на фоне машин, на улице в модном плаще, в квартире за столом, заставленным яствами.
Все говорили, она была похожа на какую-то знаменитую иностранную актрису. Единственное, что меня удивляло, — это страдальческое выражение лица. Казалось, ей хочется бежать не только из кадра, но и вообще из Москвы. Но разве может человеку не нравиться столица нашей родины? Мне в Ганцевичах, где мы тогда жили, это представлялось невообразимым.
И вдруг мама получила телеграмму, в которой сообщалось, что ее сестра умерла, похороны такого-то. Мама боялась ехать куда-либо одна, но и деваться некуда. Она оставила меня и младшую сестру на отца и поехала.
А дальше взрослые говорили об этой поездке шепотом. Я не особо подслушивал, но понял — Зоя умерла от алкоголя. Причем в наших Ганцевичах этот самый алкоголь не считался пороком, здесь выпивали практически все, за исключением, может быть, наших соседей, директора школы с женой — моей первой учительницей. Вероятно, в случае с Зоей к алкоголю примешалось еще что-то.
Впрочем, я о подобных мелочах не задумывался, у меня была своя жизнь. К футболу, главному занятию в той жизни, уже добавились девочки. Но я не об этом.
Саму поездку мамы в Москву тогда затмило другое событие, и о нем взрослые говорили уже в полный голос. Когда мама вернулась с похорон, она узнала, что все эти дни папа кормил нас с сестрой манной кашей, сваренной с мясом.
— А что такого? — таращил глаза отец.
Оправдываясь, он всегда таращил глаза.
— Так ведь манная каша, — недоумевала мама.
— Ну и что? Не отравились же. Шурик даже поправился.