— Она еще и не спорит, — согласился Иван. — Татарки не так воспитаны. Сыну ни в чем не возражает, а делает по-своему. Умная.
Я отдал батон Бензенюку. Он положил его в пакет.
— Но я пришел к тебе не из-за колбасы, — оглянулся по сторонам Иван. — Помнишь, я тебе книги давал? Рыбакова и Кожинова?
— Помню, — сказал я. — Вон на журнальном столике лежат. Можешь забрать, я прочитал обе.
— Даже Кожинова?! — удивился Бензенюк.
Это была толстая книга, страниц на восемьсот. Я прочел ее по диагонали. Исследование, кстати говоря, еврейского вопроса в России в первой половине двадцатого века. Много полезной информации, практически никому уже не нужной.
— Не скажи, — покачал головой Иван. — Чем дальше, тем больше она будет востребована. У нас много мам, о которых надо знать.
— Кому?
— Всем. Рыбаков в своем романе-воспоминании так и пишет: дедушка и бабушка евреи из-под Чернигова. Ты ведь тоже оттуда?
— Мои родители из-под Гомеля. Бабушка Рыбакова тоже гомельская. Я же тебе говорил — у нас много жило евреев.
Вторая книга была роман-воспоминание Анатолия Рыбакова, и я ее прочитал более внимательно. Дедушка Рыбакова по матери был родом из-под Чернигова, откуда и мои корни. В маленьком городке Сновске он владел лавкой скобяного и москательного товара, был старостой синагоги, и маленький Толя по выходным сопровождал дедушку в синагогу, неся в руках молитвенник и сумку с талесом. После революции дедушка обнищал, а Толя стал комсомольцем. Дедушку он любил, но вынужден был от него отказаться: эксплуататор. История для того времени типичная.
Меня в романе дедушка заинтересовал больше, чем автор знаменитого романа «Дети Арбата». От Арбата и его детей я был далек точно так же, как и они от меня. А когда я прочел, как Сталин стоял у окна и размышлял об уничтожении своих соратников по партии, верхушка которых состояла преимущественно как раз из евреев, я отложил роман в сторону.
Повторяю, я был далек от партии и ее верхушки. А вот дедушка Рыбакова был представителем той среды, в которой рос и я. У нас в Речице еще доживали свой век старики, бывшие когда-то лавочниками, мельниками, извозчиками, плотогонами, рыбаками... И у них были жены, дети, внуки, и с последними я занимался в Доме пионеров — в изостудии и шахматной секции.
Мне хотелось узнать об их жизни как можно больше, ведь это были не последние люди. Взять хотя бы банкира Парвуса, родившегося в местечке Березино. Именно он дал Ленину деньги, чтобы тот устроил революцию в России. Да, деньги были германского Генерального штаба, пломбированный вагон, в котором Ленин приехал в Петроград вместе с ними, тоже немецкий, но кто обстряпал дело? Парвус. Проходимец, авантюрист, агент, шпион — называйте как хотите, но родился и вырос он в Белоруссии. Человек исключительных способностей, сказали бы сейчас.
Но я не о Парвусе.
Евреи практически все уехали из Речицы. Нет их, видимо, и в Сновске. Я там никогда не был, но отчего-то уверен, что ни лавки дедушки Рыбакова, ни домика, в котором он умер, там нет. А хорошо ли это?
Вопрос был риторический. Что было, то было, и изменить ход времени земной человек не в силах. По миру был брошен клич, чтобы евреи возвращались на историческую родину, и они поехали. Я подозреваю, что в Израиль отправились наиболее простодушные из них, та же Зинка Рувимская, например. А в Советском Союзе простодушных людей было не так много. Как мне известно, некоторые бывшие наши граждане отправились в Германию, Швейцарию, Англию, Америку и даже Австралию. Сердцу, как говорится, не прикажешь, куда захотели, туда и поехали.
Я никого не осуждаю. Если бы мне самому предложили лет тридцать назад уехать, неизвестно, где бы я оказался. И так не в Минске доживаю свой век, а в Москве. И это без никаких предложений, по собственной воле.
С евреями другое дело. Там, где они жили, местечки и города приобретали иной вид. Лавочники, шинкари, учителя, врачи, старьевщики — все они меняли не только облик места обитания, но и саму среду. Я уж не говорю о еврейке-красавице, которая лишала сна многих хлопцев или парубков. А они были в каждом селении.
Даже у меня такая была. После школы я поступил в университет в Минске, Борька Гончаров, одноклассник, в мединститут, и родители сняли нам квартиру на Немиге. Мы занимали комнату в доме, принадлежавшем евреям. Это была большая семья — бабушки, дедушки, сыновья, дочки, внуки.
Одного из сыновей, Гришу, должны были призвать в армию, и бабушка Гриши сказала:
— Если пошлют на Арабскую войну, он может перебежать к нашим.
На нее зашикали. Бабушка не заметила, что в зал, где все они сидели, вошел я. Я сделал вид, что ничего не слышал.