Так вот, жена старшего сына, Миши, была Софа. И она поистине была прекрасна. Высокая, гибкая, волоокая, с тяжелой грудью и шапкой густых черных волос, она сразу положила глаз на Борьку, который тоже был высок и гибок. Я, конечно, смертельно ему завидовал, но что поделаешь. Софа прижимала Борьку к стене, когда он проходил мимо. Она как бы в шутку целовала его, но губы при этом у обоих припухали. Их возню слышал не только я в своей комнатке, но и все остальные в доме. Софочке на это было плевать.
— А Миша? — спросил я, когда Борька, весь красный, вошел в комнату.
Борька пожал плечами.
— Сессию завалишь, — сказал я. — У вас все кости в скелете знать надо.
Борька опять пожал плечами.
— У нас программа гораздо легче. — Я намекал Борьке, что Софочке надо бы тискаться у стены со мной, а не с ним.
— После Нового года перееду на другую квартиру, — пробурчал Борька.
Он тоже отдавал себе отчет, что над учебой в мединституте нависла серьезная опасность.
Но до Нового года было еще полтора месяца.
— Одна надежда на бабушку, — сказал я. — Ее все слушаются.
Борька тяжело вздохнул, в упор глядя на меня голубыми глазами. Они у него были самые красивые в классе, об этом говорили все наши девочки.
Не знаю, сказала ли что-нибудь Софе бабушка, но та почти перестала выходить из своей комнаты. Однажды из нее донесся отчетливый звук пощечины. Мне, правда, было непонятно, кто кому ее отвесил. Миша, кстати, волком смотрел не только на Борьку, но и на меня.
После Нового года мне выделили место в общежитии, а Борька переехал на другую квартиру. Больше мы с ним не виделись. А вот Софочку я помню до сих пор и все так же завидую Борьке.
Но все это дела давно минувших дней. Сейчас мы с Бензенюком выясняли, надо ли нам ехать в Израиль.
19
— Я знал, что тебя не отпустят, — сказал Бензенюк. — Была бы жена еврейкой, отпустила бы, а так придется сидеть на даче. А я поеду.
— Маму можно купить и здесь, — пожал я плечами. — Тем более там воюют.
— Всюду воюют, — усмехнулся Иван. — Но я еду прежде всего лечиться. Документы выправлю после поправки здоровья.
— Можешь опоздать.
— Туда как раз лучше опоздать.
Мы замолчали. В принципе я понимал, что означает «туда». Но уточнять не хотелось. На склоне лет становишься суеверным.
— А я и в молодости плевал через плечо, — кивнул Бензенюк. — И черных котов недолюбливал. У тебя были черные коты?
— Нет, — сказал я.
— И не надо. Собаку заведи. Зря ты тогда спаниеля не взял.
Пару лет назад Иван предлагал мне породистого спаниеля, их разводила одна из его знакомых. Сам он взял щенка, некоторое время погулял с ним, потом вернул назад. «Уезжаю часто, — объяснил он мне. — Собаки не любят, когда хозяин часто ездит в командировки». Точно так же этого не любили и кошки, но я не стал говорить об этом Бензенюку. Он был далек от собак и кошек еще больше, чем я от детей Арбата.
— Сейчас речь не о собаках, — сказал я. — Ну, выправишь ты документ о еврейских родственниках. И что — уедешь в Израиль? У тебя там ни кола ни двора, есть-пить тоже надо. Не такое простое дело — переезд в другую страну.
— Пока мы рассуждаем теоретически, — посмотрел в окно Бензенюк. — Подождем, когда все устаканится.
— У них или у нас?
— Всюду. Любая война рано или поздно заканчивается.
— Не любая, — хмыкнул я. — До ядерной мы еще не доходили.
Бензенюк тоже хмыкнул. Как и я, он был офицер запаса и кое-что в войнах понимал. Правда, не до конца.
— Уж лучше останемся писателями, — сказал я. — Мы шире смотрим на мир, чем те же вояки.
Бензенюк скривился. С его точки зрения, статус писателя сейчас значительно ниже, чем у военнослужащего. Я уж не говорю о чиновниках, те у нас вообще полубоги. Впрочем, таковыми они были во все времена, взять хотя бы Хлестакова. Как написал в сочинении один школьник, Хлестаков сел в бричку и крикнул: «Гони, голубчик, в аэропорт!»
Всем нам пора в аэропорт, Бензенюк вон уже и билет в Тель-Авив купил.
— Билет можно сдать, — вздохнул Бензенюк. — Вопрос еще не до конца проработан.
Стало быть, мой товарищ над вопросом работает давно. Это у тебя конь не валялся ни там, ни здесь. Но я всегда отличался безответственностью и безалаберностью. Люди вовсю закупают крупу, соль, спички, а я сижу в буфете Дома литераторов, пью водку и закусываю бутербродом с семгой. Вот и дозакусывался.
— Да ладно! — взглянул на меня Бензенюк. — Все хороши. Я до сих пор нужной премии не получил. У тебя хоть тощенькая премия, но есть. В каком году тебе ее дали?