— Давно, — сказал я.
Бензенюк все знал о премиях писателей, с которыми общался. И денно и нощно работал над тем, чтоб самому получить хоть какую. Может, в Израиле ему и пообещали премию?
— У них, как и у нас, премии хилые, — посмотрел в окно Бензенюк. — Нормальные деньги у одной Нобелевки.
Я с уважением посмотрел на него. Правильно, если уж мечтать, так о короне императора. Или о скипетре. Что из них главнее?
— Главнее доллар, — хмыкнул Бензенюк. — А им награждают не у нас.
«Что-то новенькое», — подумал я.
— Доллар, милок, и в Африке доллар, — усмехнулся Бензенюк. — Его еще долго отменять будут.
— Предположим, тебе дали премию в сто тысяч долларов, — сказал я. — И что ты с ней будешь делать? Здесь ты на доллар ничего не купишь, вывезти за границу не дадут. Обдерут, как Остапа Бендера на румынской границе.
С некоторых пор я стал воспринимать этот литературный персонаж как живого человека. Больше того, даже Паниковский был для меня живее, чем многие люди. С этим ощущением как-то легче жилось.
— Хороший персонаж и становится живым, — кивнул Бензенюк. — Мне, например, Наташа Ростова всегда нравилась.
— Какими данными — внешними или внутренними?
— Всякими, — ответил Бензенюк. — Но мы отвлеклись от темы. Что будем с евреями делать?
— Ничего, — пожал я плечами. — Живут себе и живут. Жениться на еврейке надо было лет пятьдесят назад. Тогда и маму не было бы причины искать.
— Да, все надо делать вовремя, — согласился Бензенюк. — Но это не наш путь. Илья Муромец сколько лет на печи лежал? Тридцать?
— Мы уже все пятьдесят на ней сидим.
Вновь всплыла эта красивая цифра — пятьдесят. Вроде и не сто, а впечатляет.
— Все надо было делать ровно пятьюдесятью годами раньше, — поднял вверх указательный палец правой руки Бензенюк. — А я решил жениться на Нинке. Она наполовину еврейка.
— На алкоголичке? — удивился я.
— А где взять нормальную? Они все как раз остались там, в полувековой давности. Ей, кстати, под пятьдесят. Через пять лет состарится.
— В пятьдесят пять баба ягодка опять, — согласился я. — В наше время возраст сдвинулся на десять лет.
— На двадцать, — поправил меня Иван. — Многие наши друзья успели умереть до шестидесяти, мы с тобой проскочили. Самое время жениться.
Я молча пошел к бару. Обстоятельства складывались таким образом, что не выпить было нельзя. И не сухого вина — водки.
Для поиска корней, как и для их удаления, надо было приложить немалые усилия.
Силы у нас еще были.