— Ты Лидин? — спросил он. — Сколько вас у нее?
— Двое, — сказал я. — Вон сестра сидит.
— У меня в Днепровском тоже внуки.
Дед Адам не уточнил, сколько их. А я и не спрашивал.
Таня примостилась рядом со мной и снова толкнула коленкой.
— Вечером, — сказал я.
Я хотел было отодвинуться от нее, но люди за столом сидели плотно.
— Надо жениться, — сказал мне в ухо дед. — Видишь, сколько девок вокруг? Женишься — и приезжай в гости. У нас в Днепровском сады!
«Где их нет, — подумал я. — Почему он не вернулся в Вишенский?»
— Война все попутала, — вздохнул дед. — Давай лучше выпьем.
— И я с вами! — встряла Таня. — Дед правильно говорит: жениться надо!
— На тебе?
— А что, хорошая девка, — сказал дед. — Я бы женился.
Он маленькими глотками опорожнил свою чарку. Мне пить не захотелось.
— Вы без дочек уехали в эвакуацию? — спросил я.
— Они на Вишенском остались. Большие уже.
Я прикинул, что маме было лет тринадцать-четырнадцать. Нина на год младше. Сколько было Зое?
— Девки всегда разберутся лучше хлопцев, — дохнул мне в ухо дед. — А мы с Маней уехали, чтоб не убили. В войну, правда, всюду убить могут. Вот и Маня...
Он замолчал.
На следующий день я спросил тетю Нину, как они жили в оккупации.
— Плохо жили, — ответила она. — Голодали, лицо сажей мазали.
— Зачем? — удивился я.
— А чтоб не смотрели, — усмехнулась она. — У нас здесь финны стояли. Очень уж лютовали. Потом итальянцев пригнали. Эти были веселые.
— А немцы?
— Немцы были в Гомеле. Там ведь большая станция, эшелоны один за другим шли. А мы прятались. Вера немой стала...
Вера была тетка с Вишенского. В войну онемела, испугавшись чего-то. Когда я приходил к ней, она радостно мычала и гладила по голове. Я старался побыстрее сбежать на улицу.
— А Зоя? — спросил я тетю Нину.
— Что Зоя?
— Она ведь старше вас?
— Старше, — вздохнула тетка. — Самая красивая у нас. И самая несчастливая. Здесь, в Костюковке, вообще счастливых нет. Заводские...
Почти все жители Костюковки работали на стеклозаводе, тетя Нина со своим Николаем тоже. И жили они в заводской малосемейке, по-здешнему — в Кильдыме.
— Что такое Кильдым? — спросил я как-то Колю, своего двоюродного брата. Он был на пару лет меня старше.
— Напихано, как килек в банке! — засмеялся Коля. — Нас еще Шанхаем называют. Знаешь Шанхай?
— Знаю, — кивнул я.
Больше мы проблемы жизни в Костюковке не обсуждали. Да и что обсуждать? Она была как на ладони.
4
Прошло много лет, и я снова вспомнил Костюковку.
Мы с Бензенюком сидели у меня на даче и пили сухое вино. С некоторых пор оно вытеснило с нашего стола водку.
— Вся мамина родня из-под Гомеля, — сказал я Ивану. — Давно, правда, не бывал там. Ты к своей родне ездишь?
— Нет, — ответил Бензенюк. — Мои с Волыни. Папа из того же села, что и отец Достоевского. Говорят, его крестьяне убили, больно свирепствовал.
— По неподтвержденным сведениям.
— Конечно, заплатили кому надо, и нет сведений. Я об этом читал.
— В Интернете?
— Где же еще? Мы теперь все из Интернета, как из «Шинели» Гоголя.
— Там полно вранья.
— Само собой. Так что ты говоришь о своей родне? Евреи есть?
— Нету, — сказал я. — Какие в Костюковке евреи? А вот в Ганцевичах, где я родился, было полно. Слышал про Ганцевичи?
— Нет.
— Местечко между Пинском и Барановичами. Перед войной из десяти тысяч жителей восемь были евреи.
— Что они там делали? — удивился Бензенюк. — Евреи в основном торговцы. Кому они там шмотки продавали? Себе, что ли?
— Крестьянам из окружающих деревень. Я про это тоже в Интернете вычитал. Портные, сапожники, шорники — всё евреи. Аптекари и парикмахеры, само собой.
— Плюс лекари и учителя. Пахарей только не было.
— А там и земли немного, сплошь болота. Клюкву собирали. Но я не об этом.
— О чем же?
— О названии. У одного из военных начальников в нынешней израильской армии фамилия Ганц. А я из Ганцевичей.
Бензенюк уставился на меня. На его челе отобразилась усиленная работа мысли.
— Я это всегда знал, — наконец сказал он. — У тебя и глаза навыкате. Прямая линия.
— Какая линия? — не понял я.
— Генетическая. У одних вылезают неандертальские корни, у других ближневосточные. Тест на ДНК сдавал?
— Нет.
— Обязательно сдай, платить за израильский паспорт придется гораздо меньше, чем другим. Везунчик!
— Не нужен мне их паспорт! — сказал я. — Сам сдавай. У тебя меркантильный интерес преобладает над любым другим, недаром в Дрездене родился.