— Взвод, разойтись! Курсант Кожедуб, ко мне.
Это оказался Вовка Сорока. Сейчас он стал еще здоровее, чем в Речице.
— Физрука помнишь? — спросил я.
— Он давно не физрук, — хмыкнул Вовка. — Ступню раздробило. А не надо было ворон ловить.
Я посмотрел на плечи Вовки. Да, рядом с этими плечами ворон ловить не стоило. И вообще лучше держаться от них подальше.
— После училища служить пойдешь? — на всякий случай спросил я.
— Куда же еще? — удивился Вовка. — А ты после университета в школу?
— Наверно, — пожал я плечами.
Я был кандидат в мастера спорта по вольной борьбе, но мои плечи не шли ни в какое сравнение с Вовкиными.
— В Речице бываешь?
— Конечно! — сказал Вовка. — После окончания училища женюсь на Таньке, нашей соседке. Помнишь ее?
Я кивнул, хотя никакой Таньки не помнил. Слишком много воды утекло в нашем с Вовкой Днепре.
Так вот Речица. Евреи жили в центре города, на улицах Ленина, Розы Люксембург, Карла Маркса и Советской. Они и учились в школе номер четыре, что возле базара, в нашей шестой, как я уже говорил, их была половина.
Уже взрослым я узнал, что в Речице, на улице Карла Маркса, родился и вырос Фима Каплан. Его отец был лесозаготовитель, а дед по маме владельцем лесопильного завода. Фима окончил в Речице трудовую школу, год или два поработал в городском кинотеатре художником и уехал в Ленинград учиться на актера. Именно там Фима Каплан стал знаменитым артистом Ефимом Копеляном. Мне особенно льстило, что и мой отец работал в речицкой кинофикации — бухгалтером, как раз в этом кинотеатре, то есть мы с Копеляном практически были людьми кино, в разное, правда, время. И уехали в разные города — он в Ленинград, я в Новогрудок.
Мои одноклассники-евреи почти все жили на улице Розы Люксембург. Эта улица была во всех городах Белоруссии, и на ней всегда жили евреи. Не скажу, что они сильно отличались от нас по уровню благосостояния. Во всяком случае, машин «Волга» или «Победа» у них не было. Да и одеты все мы были в советский ширпотреб.
С одним мальчиком, Мишей Финкельштейном, я дружил. Мы ходили в изостудию Дома пионеров, рисовали пейзажи и натюрморты, и тяготы на пути в знаменитые художники нас сблизили.
— Станешь художником? — спросил Миша, когда мы, возвращаясь из студии, остановились возле его дома.
На лавочке, подставив лицо солнцу, дремал дедушка Миши. Мы на него не обратили внимания.
— На следующий год в шахматную секцию перейду, — ответил я. — Или в авиамодельный кружок.
— А у меня еще музыкальная школа! — плачущим голосом сказал Миша.
Я сочувственно покивал. Разница между рыбалкой на Днепре и освоением гамм в музыкалке была гигантская.
— Мальчик! — вдруг услышал я.
Дедушка жестами подзывал меня к себе. Я недоуменно пожал плечами и подошел. Дедушка с трудом поднялся с лавочки.
— Мальчик! — положил он мне на голову негнущуюся ладонь. — Может быть, все еще будет и хорошо!
Я понял, что меня жалеют, а этого я не любил больше всего.
— Пока! — сказал я Мише. — Завтра увидимся.
Тот засмеялся.
«Предатель!» — подумал я.
На следующий день мы подрались. На областную выставку взяли мой пейзаж, а не Мишин. Я, надо сказать, долго корпел, изображая Днепр во время паводка. Вынести этого Миша не смог и обозвал меня дураком. Я забросил его папку с ватманскими листами за забор. Через день мы снова помирились. Драться из-за каждого рисунка было все-таки глупо. Тем более мы обменивались марками, и у него частенько бывали израильские. На одной из них было написано: «Палестина». Ее менять Миша категорически отказывался.
— Я тебе за нее своего Гитлера отдам, — предложил я.
В моей коллекции действительно была марка с изображением фюрера, и я ее берег как зеницу ока.
— Не буду! — уперся Миша.
— Еще королеву добавлю.
У меня была марка и с английской королевой, кажется Викторией.
— На ночную рыбалку с собой возьмешь?
Вот этого я не мог. На ночную рыбалку с донками у костра Мишу не отпустили бы ни за какие коврижки. Я, конечно, безбожно врал, показывая, какая щука попалась на донку в прошлый раз, но Миша верил и страшно завидовал.
— Играй лучше на рояле, — сказал я.
— На фортепиано, — поправил Миша.
И мы разошлись, он с Палестиной, я с королевой. С маркой Гитлера, боюсь, Мишу в дом не впустили бы, пришлось бы его вести на ночевку к себе. А у нас было мало места.