— А ты что, китайский язык выучил?
Мы засмеялись. И я, и Иван даже английского не знали. Впрочем, Бензенюк мог на английском спросить, сколько стоит чашка кофе. Я нет.
— Припрёт, и ты спросишь, — сказал Бензенюк. — Но до этого еще далеко. Пока здесь помучаемся.
Я достал из бара вторую бутылку вина. Кстати, со своим вином Бензенюк ко мне на дачу никогда не приходил. Глупых поступков он не совершал. Впрочем, как и не делал лишних телодвижений. Немец!
— Не немец, а всего лишь человек, родившийся в Германии, — хмыкнул Иван. — Между прочим, впитал там в себя много полезного.
— С молоком матери?
— С воздухом. Ты хоть знаешь, где наша прародина?
— Между Вислой и Одером, — согласился я. — Мне и Сикстинская Мадонна нравится.
— Она выставлена неподалеку от дома, в котором я родился, — небрежно сказал Бензенюк. — Ты почему не наливаешь?
Я налил.
— Другое вино? — посмотрел на меня Бензенюк, отхлебнув из бокала.
Он был внимателен к мелочам, потому и вылавливал в Сети детали, которые ускользали от моего внимания.
— Другое, — сказал я.
— Лучше, чем из первой бутылки?
— Лучше.
Вино отличалось сортом винограда, но по качеству приблизительно одинаковое. Иван различал вино по цвету — красное оно или белое.
— Могу сухое отличить от сладкого, — сказал Бензенюк.
Я в этом не был уверен.
— Нет, говоришь, у тебя матери? — почесал затылок Бензенюк. — Надо придумать.
— Мы только этим и занимаемся, — хмыкнул я.
— А друзья?
Да, это было гораздо более перспективное направление.
8
С друзьями-евреями у нас с Бензенюком был полный порядок. По жизни они всегда были рядом, более того — занимали доминирующее положение.
— Особенно у тебя, — кивнул Бензенюк.
— Почему?
— Ты же из Белоруссии.
Что правда, то правда. У нас без евреев не обходилось ничего. На что уж мой отец был далек от национального вопроса, и тот говорил: «Для Калмановича сделаю все». Зяма Калманович помог ему, когда отца в Ганцевичах выгнали из партии и он какое-то время сидел без работы, стало быть, и без денег.
— Дети малые, жена не работает, в хлеву порося визжит с голоду, — рассказывал он. — Тогда с этим было строго.
— С чем? — спросил я.
— С инакомыслием. Бухгалтер всюду нужен, а не берут. Райком запрещает.
— И как ты выкрутился?
— Зяма помог. Привез два мешка комбикорма, дал денег. «Потом рассчитаешься», — говорит.
— Кем работал?
— Заготовитель в райпотребсоюзе. Я там был бухгалтер, потом перешел в межколхозстрой. Единственный, кто мне помог. Остальные по хатам попрятались.
— Долго так продолжалось?
— Уехал в колхоз бухгалтером, вас только в выходные видел. Кое-как перебились... Через год все наладилось, но поначалу было трудно. Без Калмановича с голоду померли бы. Так вот, если бы Зяма пришел и сказал: «Костя, нужны деньги», — последнее продал бы и отдал ему. Таких, как он, мало.
— Куда он уехал из Ганцевичей?
— В Свердловск. Больше никогда не виделись. Но я его помню.
Это был единственный случай, когда отец говорил о евреях. Больше он с ними не сталкивался.
Иное дело я. У меня знакомых евреев было полно. Начнем с того, что самой красивой девушкой на моем курсе была Ленка Кофман, во всяком случае, мне так казалось. Но мы с ней не подходили друг другу, она была значительно выше ростом. При этом не прочь была приобнять мягкими руками и чмокнуть в макушку. Я не вырывался.
Позже я работал на телевидении, и там каждый второй был евреем. Особенно чтимой профессией у них считалась режиссерская. Но это и понятно — руководитель: пойди туда, принеси то, сядь там. В принципе режиссер и редактор обладали равными правами, но в режиссерской армии было больше народу: ассистенты, помощники, звукорежиссеры, осветители, актеры, в конце концов. У редактора армии не было. Актеры и те отмахивались, когда ты указывал им на неправильно произнесенное слово. «Подумаешь!» — отвечали они. Я за непослушание мог понизить актерскую ставку, но кому от этого лучше? Актер отказывался с тобой работать, и ты вынужден был искать другого. А у них круговая порука. Приходилось все отдавать на откуп режиссеру. Кроме собственной зарплаты, конечно. У меня и режиссера она была приблизительно одинаковая. Существовал еще гонорар, но это отдельная тема разговора.
— А я гонорары почти не застал, — сказал Бензенюк. — Вступил в Союз писателей, когда их уже не было.
Он был на десять лет младше и многого из прежней жизни не знал.
— Про гонорары лучше забыть, — согласился я. — Их нам уже никто не вернет. Страна не та.