— Зачем?
— Например, выращивать овощи — огурцы, помидоры, баклажаны или же папайю, бананы.
— Мы, слава Аллаху, не умираем с голоду.
Подобную логику трудно было поколебать разумными доводами. Но можно ли осуждать этих людей? Веками аравийский крестьянин ковырялся в сухой и тощей земле, добывая себе лишь столько, чтобы не умереть с голоду. Колониализм лишал его инициативы, не позволял поднять голову, консервировал отжившие феодально-племенные отношения. Быть постоянно сытым казалось крестьянину далекой мечтой. И вот он сыт. Должно пройти какое-то время, прежде чем у него появятся другие потребности и он будет готов приложить дополнительные усилия, чтобы их удовлетворить. Разбудить в крестьянах инициативу, убедить в том, что только благодаря упорному труду можно улучшить свою жизнь, — сложная проблема.
Это отнюдь не означает, что йеменские крестьяне ленивы, как утверждали многие расистски настроенные апологеты английского колониализма. Просто их труд удовлетворял их запросы, запросы общества, в котором они раньше жили. То, что их трудовые навыки остались пока прежними, совсем не значит, что эти люди недостойны уважения. Требуется глубочайшая экономическая, социальная и политическая революция в аграрных отношениях, которая не может не сопровождаться ломкой психологической. Процесс этот болезненный и длительный, он займет многие годы. Когда мы говорим о будущем стран, подобных Южному Йемену, как раз этот фактор нелишне иметь в виду, чтобы не оказаться в плену иллюзий. Но там, где ломка, о которой шла речь, свершилась, крестьяне становятся расторопными, энергичными, жадными до нововведений фермерами или кооператорами.
Молодое государство подстерегает еще один подводный риф — бюрократичное, эгоистичное чиновничество, ставящее свои корыстные интересы превыше всего.
Однажды мы выехали из Адена в пустыню. К нам в кузов «лендровера» забрался тщательно выбритый, совсем еще юный чиновник в белых брюках. Он брезгливо провел пальцем по грязному сиденью, постелил на него носовой платок, аккуратно поддернул брюки и сел. В пути он красиво, даже с патетикой в голосе рассуждал о родине, о солидарности народов, ругая империализм и реакцию. Когда же нам потребовалась помощь — организовать встречу с крестьянами, — он не захотел даже пройтись по пыли.
Конечно, этому молодому человеку мало было «не умереть с голоду». Он хотел жить лучше, красивее, богаче, модно одеваться, ездить на собственном автомобиле, сидеть в дорогом ресторане. Он пока что не мог получить доступных его воображению жизненных благ, но хотел. Стимул к лучшей жизни был налицо, однако пролить для этого пот, не говоря уж о крови, пожертвовать чем-либо — увольте. Трудиться он не желал, но зато требовал для себя сладкого куска.
Англичане оставили Южному Йемену диспропорцию в зарплате чиновников — высокую в Адене и довольно скромную в провинции. Чтобы как-то ослабить финансовый кризис, сэкономить скудные ресурсы государства, новые власти несколько раз снижали чрезмерно высокую зарплату чиновников в Адене, лишали их ряда привилегий — автомашин, поездок для лечения и отдыха за границу, льгот в квартирной плате. Но борьба с привилегиями чиновничества имела свои границы. Режим, не подрывая своей базы, не мог восстанавливать против себя так нужных ему образованных людей, административные кадры. Больше того, приходилось идти на уступки, особенно в провинции.
Южный Йемен как государство еще очень молод. Чиновничество в нем не стало самодовлеющей силой. Но ведь бывает и так: государственный бюрократический аппарат в недавно освободившихся странах раздувается до чудовищного размера. Чиновники-нувориши в отдельных случаях проедают даже часть национального богатства, а не просто национальный доход. И думается, молодые и честные лидеры Южного Йемена довольно отчетливо понимают опасность подобного рода и искренне хотят ее предотвратить.
Территория Южного Йемена равна половине Франции, но вряд ли вы проедете сотню километров по хорошей асфальтированной дороге. Осел и верблюд остаются первейшим транспортным средством во многих районах. Чтобы связать республику в единый организм, нужны дороги.
Однажды, путешествуя к востоку от Эль-Мукаллы, мы встретили строителей. Среди них были рабочие, солдаты, ученики средних школ и члены молодежных бригад. Руководил работами широкоплечий бородатый мужчина, которого за его любовь к взрывчатке ласково называли «товарищ Динамит». В его распоряжении, впрочем, были и буры, и отбойные молотки, и два бульдозера. Ребята «товарища Динамита» строили дорогу, которая вдвое сократит путь от Мукаллы во внутренние районы Хадрамаута.
Губернатор провинции Махра провел нас по пыльной площадке через стадо блеющих коз к высокой, глухой стене, сложенной из грубо обработанного песчаника. Распахнулась дверь, и мы очутились в чисто выметенном внутреннем дворике.
В доме были три комнаты для гостей. Ночью мы спали на резиновых матрацах на полу или на плоской крыше. Днем злые мухи и духота не позволяли сомкнуть глаз, хотя высокие потолки несколько уменьшали зной. В чулане была устроена «ванная»: в стену встроили резервуарчик для воды, которая вытекала через вделанные в стенки бутылочные горлышки. В этот дом, один из лучших в городе, мы бы не попали, если бы не вмешательство губернатора. Мы встретили его в самолете Аден — Эль-Мукалла — Эль-Гайда, и он, несмотря на болезненный и хмурый вид, оказался гостеприимным хозяином.
Эль-Гайда — центр самой восточной южнойемеиской провинции — раскинулась в плоской, каменистой долине. Полторы сотни двух- или трехэтажных глинобитных строений смотрели узкими окнами бойниц; как орудия, торчали желоба канализации. Гуляя по узким проходам между домами, надо было не зевать, чтобы не попасть под град нечистот. Но грязи в оазисе не было — сухой ветер и солнце работали как безотказные золотари. В Эль-Гайде подземные воды подходят близко к поверхности; в вади были разбросаны финиковые пальмы, на нескольких клочках обработанной земли зеленели кукуруза и люцерна.
Три мечети, два десятка лавок, грунтовый аэродром, большой замок, в котором до независимости стоял отряд верблюжьей кавалерии, — вот и все достопримечательности Эль-Гайды. Несколько поодаль армейская и полицейская роты разбили свой лагерь. В нем находилась и единственная в городе радиостанция.
В Эль-Гайде я останавливался года два назад по пути в Дофар. Она изменилась с тех пор. В ней появился даже свой «бродвей» — единственная и главная улочка, на которой теснятся несколько лавок, кофеен, прачечная под названием «Роза Востока», бюро южнойеменской авиакомпании, аптека «14 октября», где из единственного газового холодильника можно получить холодную пепси-колу. Пива нигде не продают: сухой закон. Горят две-три электрические лампочки от индивидуальных движков и много керосиновых ламп-«молний». Вечером улочка заполняется молодежью, естественно, мужского пола, чтобы выпить чашку чая со сгущенным молоком или съесть толстый блин с консервированной рыбой, а заодно и поговорить. В самой большой кофейне, где стояло четыре столика, мы однажды произвели сенсацию — заказали жареную курицу. Тотчас несколько посыльных-добровольцев побежали в разные концы Эль-Гайды и лишь с трудом нашли старого петуха. На этой же улочке профсоюз учителей открыл единственную пока читальню, в которой висели портреты местных лидеров, а также Хо Ши Мина и Че Гевары. Здесь можно просмотреть газеты и журналы и даже московскую газету на арабском языке «Анба Моску».
Чаще всего мы ходили умываться к колодцу. Он был метров десять глубиной, и в нем находился движок — из трубы в небольшой зацементированный бассейн била струя воды. Рядом соблазнял своей тенью сад папайи.
— Двести динаров я вложил в колодец и движок, сказал хозяин. — Земля у меня есть, но никто не хочет работать батраком — избаловался народ. Предлагал землю в аренду всего лишь из половины урожая — не хотят. Все хотят жить полегче. Все едут в Залив…
Рядом другой колодец. Взад-вперед ходит слепой верблюд, понукаемый погонщиком. Кожаное ведро опускается на вороте вниз, поднимается, опрокидывается в желоб и снова опускается с тележным скрипом. Взад-вперед… взад-вперед… Производительность труда?.. Да что об этом говорить. Но хозяин верблюда доволен: