— Кто это?
— Это бедуины, — ответили мне.
«Лендкруизер» направился в сторону пустыни Руб-эль-Хали, недоступной и бесконтрольной. Там, в море песчаных дюн, потонет любой вездеход. Бедуины оставят его в лагере и пересядут на верблюдов — единственное надежное средство транспорта в сыпучих песках.
— Первое, что я должен был сделать, когда меня назначили сюда, — установить безопасность на дорогах и в селениях, — рассказывал губернатор. — Для этого нужно было обеспечить мир между племенами.
— Это удалось?
— В целом — да. Хотя задача была не из легких. Мариб — самая большая наша провинция. С севера на юг почти тысяча километров, несколько сот с востока на запад. А население — никем не считанное. Видимо, не меньше ста тысяч.
— На кого вы опирались?
— Главная сила, расквартированная здесь, — армейская бригада. В Марибе армия — и власть, и полиция, и администрация, и почтовая служба, и временами служба здравоохранения. Мы открывали школы, прокладывали дороги. Когда наводили порядок, должны были учитывать местные обычаи.
— В чем это выражалось?
— Если кто-либо минирует дороги, совершает преступления против государства, мы судим его по законам шариата — мусульманского права и декретам правительства. Племена несут коллективную ответственность за преступления. Но когда случаются столкновения между племенами, мы решаем их споры на основе «урфа».
— Обычное право племен?
— Да, обычное право, сложившееся за столетия. В основе его — кровная месть или ее замена — выкуп, «дия». Чтобы замирить племена, я должен определить, кому и сколько полагается платить выкупа. Тогда прерывается цепочка кровной мести. Мой приговор окончательный. Мне дают слово исполнять приговор, и я отпускаю всех на свободу.
— Может ли обвиняемый оказаться на свободе и не исполнить приговор — отказаться платить дию?
— Исключено. В таком случае размер дии удесятеряется и все племя несет коллективную ответственность. Нарушивший слово считается опозоренным. Его изгоняют из племени, от него отказываются отец, брат, жена. С племенем, давшим приют лжецу, отказываются иметь дело соседи, потому что тогда оно считается ненадежным.
…Мы расположились в приемном зале губернатора на низких, плотных подушках, брошенных на пол. Хозяин подавал кисловатые, вяжущие листья кустарника ката и приговаривал: «Хаззин, хаззин!» («Жуй, жуй»), Кат — легкий наркотик, необычайно популярный в Йемене.
Я слушал его и думал о любопытнейшем происхождении некоторых наших слов и их удивительных родственных связях с другими языками. Ведь наше слово «магазин» — прямой родственник тому слову, что произносил губернатор. «Магазин» в русский попало из западноевропейских языков, а в них — из арабского, где «махзан» (производное от глагола «хазана» — складывать, запасать, хранить) означает склад, то место, где что-то скапливается. Заметим между прочим, что и слово «казна» — того же корня. Одна из форм глагола «хазана» и означает «жевать», впрочем, не «жевать», а скапливать за щекой (так сказать, «устраивать магазин») листья ката и глотать его сок.
Кат — и радость и проклятие йеменцев. Во второй половине дня, к вечеру, работа в стране прекращается — мужчины почти поголовно жуют кат. Считается, что средний йеменец тратит на него почти треть своего заработка. Дело еще и в том, что кат растет там же, где и кофе, но как более прибыльный вытесняет ценнейшую экспортную культуру.
Нам принесли чашечки с настойкой из кожуры кофе и бутылки пепси-колы. На полу извивались длинные трубки, идущие от кальянов — полутораметровых сооружений из меди. Несколько телохранителей, вооруженных автоматами, сидели тут же. Во дворе стояло три «лендкруизера» с тяжелыми пулеметами на них.
За окном угас день. Серо-желтые горы стали фиолетовыми, потом черными. Принесли одеяла, и мы начали укладываться спать тут же, на коврах и подушках.
Всего лишь два десятка лет назад Северный Йемен сделал шаг из настоящего средневековья. Достаточно посетить бывший имамский дворец в Таизе, который сейчас стал музеем, чтобы окунуться в атмосферу ушедшей эпохи. Многоэтажное здание с тайными дверями и ходами оставляет жутковатое впечатление. Кажется, что по нему скользят тени наложниц, доносится запах интриг, заговоров, убийств, слышатся крики пытаемых узников.
В 1962 году имамат был свергнут. Но началась семилетняя гражданская война. Временами судьба республики висела на волоске, и многие помнят, что советский воздушный мост помог столице, которую роялисты осаждали в течение семидесяти дней.
Однако республиканский режим, установившийся на основе компромисса в 1969 году, был непрочен. Центральное правительство не контролировало всей территории, не могло обеспечить безопасности. За семидесятые годы было убито два президента.
Во второй половине семидесятых годов новое правительство, опираясь на армию, пытается усилить центральную власть. Создан консультативный совет при президенте, проведены выборы в муниципальные и кооперативные советы, расширены состав и Полномочия Учредительного народного собрания, наделенного некоторыми законодательными функциями. Укрепление центральной власти и действенности государственного механизма были для Йемена большим шагом вперед, хотя и не затронули социальных отношений. Отметим, что объединения могущественных племен в наши дни, как и раньше, играют важнейшую роль в Северном Йемене. Племена, особенно северные, поддерживаемые Саудовской Аравией, не признают над собой никакой власти. Они хорошо вооружены, у них есть артиллерия, бронемашины, даже противовоздушные ракеты. Почти любое оружие можно купить на базаре.
Однако и экономическое развитие Северного Йемена, и появление школ и университета, и широкие связи с внешним миром ломают прежнюю социально-политическую структуру.
Одно из посещений Северного Йемена. Новый аэропорт в Сане — элегантное, сделанное со вкусом здание. В гулком зале прямо на полу среди стульев расположились паломники, вернувшиеся из Мекки. Они разожгли примус и стали готовить чай. Лица женщин в темных длинных одеждах были скрыты черной или красной чадрой. Некоторые из них были босиком, несмотря на зимний холод (температура около нуля), другие — в модных туфлях. У стойки саудовской авиалинии выстроилась очередь мужчин с мешками и чемоданами. «Куда вы?» — «Я — в Джидду…», «Я — в Эр-Рияд…», «Я — в Дахран…» — раздались ответы. Это были эмигранты.
Уезжать на заработки в далекие края — традиция на Юге Аравии. Йеменцев много не только в Малайзии или в Сингапуре, но и в США и в Западной Европе, не говоря уже об арабских странах. Трудно найти государство, где эмигранты составляли бы четверть населения. Но именно таков Северный Йемен. Из восьми миллионов жителей охота к перемене мест охватила почти два миллиона человек, как правило мужчин в расцвете лет, которые покинули родину в поисках лучшей доли. Словно мощный насос, нефтяной бум в Саудовской Аравии и княжествах Персидского залива оттянул рабочую силу из Йемена.
Пена нефтяного бума в соседних странах захлестывает Йемен, ломает старый быт, коверкает экономику. Массовая эмиграция создала новый феномен: она стала главным источником доходов государства. Переводы эмигрантов дают йеменской Арабской Республике многие сотни миллионов долларов в год. Поэтому сложилась парадоксальная ситуация: страна импортирует в сто раз больше, чем экспортирует. Лавки предлагают японские радио- и электротовары, бытовую технику, кенийское масло, английские яйца, американские сигареты.
Приток капиталов привел в движение не только торговлю, но и строительство, и на улицах городов гудят автомашины, урчат грейдеры, стрекочут мотоциклы. Дорога из Ходейды в Таиз была в свое время построена с помощью СССР. В семидесятые годы завершен треугольник асфальтированных шоссе: Таиз — Сана — Ходейда. Дорожная сеть расширяется, строятся жилые дома.