Манама хороша, когда на нее смотришь с моря. Приближаясь к городу со стороны Аравийского побережья, видишь линию домов с глубокими, тенистыми верандами над зелено-голубым морем. Над ними возвышались башни, продуваемые бризом, которые служили местом отдыха от зноя в те времена, когда не было ни электрических фенов, ни кондиционеров. Линия городских домов разбивалась несколькими минаретами. Но сейчас современные многоэтажные здания светлых тонов или аспидно-черные — государственные учреждения, гостиницы, банки — сломали и отбросили в закоулки дома традиционного типа.
Через арку Баб-эль-Бахрен (Ворота Бахрейна) можно пройти на манамский базар. Он представляет собой узкие улочки, где слышны гортанный говор шумной толпы, заунывная музыка из транзисторов, где чувствуешь запах свежей рыбы, кофе, пряностей. Большинство мужчин — в европейских костюмах, хотя немало встретишь в дишдашах — длинных белых рубахах, которые мне представляются идеальными в условиях аравийской жары. Женщины в основном в традиционных черных накидке», но нередко увидишь арабок, одетых по-европейски. Крупные магазины имеют современный вид, в них твердые цены. В лавчонках надо долго торговаться. Базар подержанных вещей, пряностей, металлических поковок, блюд, кувшинов — типично восточный.
На Бахрейне много источников пресной воды. Некоторые из них бьют со дня моря, так как водоносные слои с Аравийского полуострова проходят на дне неглубокого залива. Вода «морских пресных ключей» по трубам подается в сады и пальмовые рощи. Недалеко от Манамы есть чистые пруды с пресной водой, у которых бахрейнцы отдыхают под перистыми кронами пальм.
В Сирии уверены, что именно в благословенном оазисе Гута, в котором расположен Дамаск, находится библейский рай. Большинство все-таки считают низовье Тигра и Евфрата тем местом, где змий некогда соблазнил Адама и Еву. На Бахрейне я убедился, что эти острова тоже претендуют на место библейского рая.
Финики для жителей аравийских оазисов — и хлеб, и овощи, и фрукты. Утверждают, что аравийская хозяйка должна уметь готовить из фиников несколько сот блюд. Они идут в пищу в свежем, вареном, вяленом виде. Из листьев финиковых пальм плетут циновки, из волокон, которыми покрыт ствол, вьют веревки и канаты, используют для рыболовных снастей. Ствол находит себе применение, как и любая другая высококачественная древесина. Из сока гонят финиковую водку. Иногда бедняки пережаривают косточки фиников и используют их как суррогат кофе. Незрелые плоды вместе с косточками и сушеной рыбой скармливают скоту.
Жемчуг, соколы, лошади, даже финики и, за исключением Саудовской Аравии, верблюды — это все-таки прошлое. Это старина, теплая от незабытых легенд, традиция, дорогая сердцу местных жителей, любопытно-экзотическая для гостей. Нс финики, и не жемчуг, и не верблюды — главный источник существования для населения нефтяных государств. Все это атрибуты донефтяной эпохи, превратившиеся в третьестепенные и десятистепенные занятия, лишь детали в картине противоречивого и уникального края, жителей которого нефтяная волна вымыла из глубоких пещер и палаток средневековья и бросила в водоворот последней четверти XX столетия.
На аравийскую почву была перенесена нефтяная промышленность — одна из самых передовых отраслей индустрии XX века. Появились современные трудовые навыки у местного населения, сначала у рабочих, а затем техников и инженеров, опыт организации и управления крупным производством. Это происходило медленно и мучительно, так как иностранные компании справедливо усматривали в появлении местных кадров будущую угрозу своим позициям.
Однако нефтяная промышленность была столь высокопроизводительной, что охватила лишь небольшую часть населения. Новая индустрия долгое время оставалась островком в море традиционного хозяйства, чужеродным телом в феодально-племенном обществе. Добыча нефти оказала воздействие на аравийские государства прежде всего постоянно растущими отчислениями, которые попадали в руки правящего класса.
Абсолютные цифры дохода на душу населения в нефтяных княжествах создают статистическую иллюзию высокого уровня экономического развития. Государства на Аравийском побережье Залива превратились в импортеров всего, что можно приобрести за деньги, — от автомобилей до певичек, от реактивных самолетов до картин старых мастеров, от ручных часов до замороженных черничных пирогов. Везде в мире быстрый подъем национального дохода был возможен лишь в результате предыдущих социально-политических изменений. Здесь же финансовый взрыв предшествовал и социальной, и политической, и культурной революции. Попытки «подтянуть» уровень нефтяных государств до их чисто финансовых возможностей упирались не только в политику международных монополий, не только в малолюдство этих краев, но и в общественную структуру Аравии и в психологию ее населения.
Можно ли, рисуя портрет бедуина, использовать глаголы в настоящем времени? И да и нет. В некоторых районах Аравии образ жизни кочевников остался почти таким же, каким он был и тысячи лет назад. Однако на побережье Персидского залива сам смысл кочевничества, то есть добывание скудного пропитания с помощью верблюдоводства или овцеводства, перестал существовать. Изменение условий жизни, распространение наемного труда, образования, поездки за границу, доступ к средствам массовой информации размывают племенные привязанности, развеивают патриархальные ценности прежнего общества. В этом же направлении развиваются события в Саудовской Аравии. Тем не менее буря перемен отнюдь еще не сломала бедуинскую психологию, племенные традиции, предрассудки, специфические общественные отношения аравийского феодализма и полуфеодализма. Как удается бедуину войти в капиталистическое общество последней четверти XX века с его жестокой конкуренцией, властью чистогана, распадом как будто бы незыблемых моральных ценностей, с его телевидением, космической связью, автомобилями?
Коренные жители нефтяных аравийских княжеств и более развитых районов Саудии существуют как бы в двух мирах — в прежнем, феодально-племенном, и в современном. Состояние это неустойчивое, временное.
Употребляя выражение «аравийский феодализм», все же не стоило бы ставить знак равенства между шейхом и помещиком средневековой Европы, рядовым членом бедуинского племени и крепостным. Племенной шейх ближе стоял к военно-демократическому вождю дофеодального Запада, чем к крепостнику.
Отношения эксплуатации и подчинения внутри кочевых племен были развиты меньше, чем в оазисах, и смягчались традициями племенной солидарности и взаимопомощи. Используя соплеменников в качестве военной силы для ограбления оседлого населения или рыбаков, князь пустыни считал своим долгом делиться с бедуинами частью добычи или регулярного дохода. Естественно, эти патриархальные отношения не распространялись ни на рабов, как правило африканского происхождения, ни на вольноотпущенников, которые оставались в полукрепостной зависимости от хозяев, ни на крестьян-феллахов, ни на «низшие» племена.
Когда же в пустыне забили фонтаны жидкого горючего, феодально-племенная аристократия стала получать колоссальные нефтяные доходы. Первым ее побуждением было построить дворцы, перед которыми бледнеют сказки «Тысячи и одной ночи», а вторым — дать приличные жилища и прочие блага современной цивилизации своим соплеменникам, но только соплеменникам.
Как начинался этот процесс, можно было наблюдать в Объединенных Арабских Эмиратах, которые позднее других приобщились к нефтяному бизнесу. Многие представители местной знати показались мне похожими друг на друга. И не только потому, что за века на узкой территории. где был мал приток свежей крови, все они давно породнились и приходились друг другу двоюродными и троюродными братьями. Они были похожи своим поведением — быстрыми, резкими движениями и трагически-недовольной миной на лицах. Их мир раньше был ограничен кругозором феодально-племенного общества пустыни. И вдруг — нефть! Золото! Толпы иностранцев! Ловкие дельцы и авантюристы, которые раньше не удостаивали эти забытые богом места своим вниманием, теперь слетались сюда стаями. Шейхи чувствовали, что их бессовестно обманывают, но ничего не могли поделать.
Притчей во языцех нефтяной эпопеи Персидского залива стал прежний правитель Абу-Даби — Шахбут ибн Султан. В начале шестидесятых годов княжество находилось на пороге одного из наиболее фантастических взлетов в истории нефтедобывающей промышленности, и в карман эмира потекли деньги. Шахбут, человек подозрительный и неуравновешенный, был подвержен припадкам ярости, и тогда его голос поднимался до визга, как у капризного ребенка. Многие считали, что он сошел с ума. с)мир отказывался иметь дело с иностранцами и не намеревался расходовать свое богатство, предпочитая коллекционировать золотые бруски под постелью. Заднюю комнату своего глинобитного дворца он забил крупными банкнотами. Когда его изгнали, то обнаружили, что крысы изгрызли по крайней мере два миллиона долларов.