Вейсель не любил больших городов, но иногда приезжал выступать. Тысячные аудитории слушали его так, словно певец с морщинистым лицом старого крестьянина перебирал затаенные струны в душе каждого. Вейсель был скромен, хотя буря аплодисментов радовала его. «Какую благодарность ты хочешь за счастье, доставленное нам?» — как-то спросили его. «Я хочу, чтобы меня обняли и поцеловали самые прекрасные девушки в зале», — ответил он лукаво.
«Вейсель олицетворял все лучшее, что есть в турках, — честность, гостеприимство, желание вкусить от простых радостей жизни, — писал один критик, — и он выражал эти стремления турецким земным языком, свободным от влияния иностранцев и столичных дворцов».
На долю Вейселя выпал беспримерный успех. Один турецкий поэт назвал его «незабываемым голосом любви». Но ашик пел не только о любви к женщине, но и о любви к земле, пирамидальному тополю, запаху полыни и крестьянского хлеба… Вейсель так объяснял слово «ашик»: «Если человек желает чего-нибудь недостижимого, он становится влюбленным в это недостижимое. Я слепой, я люблю всю красоту мира, потому что никогда не могу увидеть ее».
Его лирические поэмы и песни до сих пор исполняются с эстрады и в народных кофейнях.
Ашика не интересовали ни записи на пластинках, ни деньги. Ему предлагали жить и в Стамбуле, и в Анкаре, но он всегда возвращался в родную деревню Сивиралан провинции Сивас, названную теперь его именем.
Вейсель первым в деревне заложил яблоневый сад. «Неужели ты думаешь, что здесь будут расти яблоки? — сомневались соседи. — Ты надеешься на чудо». Вейсель не обращал внимания на их сомнения и насмешки. Он больше доверял своему чутью и преданной, любимой им земле. Когда яблоневые деревья дали первые плоды, крестьяне воскликнули: «Воистину слепой не Вейсель, а мы сами!» — и начали разбивать сады. Теперь в его деревне и во всей округе много яблоневых садов, и их плоды называют «яблоками ашика Вейселя».
У Вейселя было два сына, четыре дочери, восемнадцать внуков и правнуков. Но сначала в его семье не было счастья. Первая жена ушла от слепого. Перед этим один из ее сыновей умер, второго она оставила, и Вейсель два года носил его с собой, пытаясь выходить, но мальчик умер у него на руках. Потом ашик женился вторично.
«Мир вокруг него был погружен в темноту, — писали о Вейселе. — Единственный свет, который он знал, — это свет дружбы». Но и дружеские чувства поэт понимал по-своему. В одной из своих самых популярных песен он пел своим надтреснутым голосом: «Многих людей я обнял, как друзей, но мой самый верный, самый преданный друг — турецкая земля».
Вейсель завещал похоронить свой прах в поле, где его родила мать, когда она жала хлеб. «Я хочу, чтобы рядом с моей могилой паслись овцы и ягнята, а девушки собирали цветы», — сказал Вейсель перед смертью.
Стихи ашиков просты, но изящны и полны тонких сравнений. Граница между любовью и туманной романтикой никогда не бывает ясной в их творчестве. Один из учеников Вейселя писал в стихотворении «Ты»:
Ашики еще есть в Турции, но чувствуется, что они могут оторваться от породившей их традиции, так как размываются и сами традиции, могут превратиться просто в певцов эстрад. Тогда Турция потеряет какую-то часть самой себя. Прекрасная Гюллюшах еще сидит рядом с Ихсани, откинув фиолетовую чадру. Но ашик нее реже слагает любовные песни, а поет о вечных за-ботах турецкого народа, поэтому его песни печальнее, чем те, в которых он пел о страданиях любви.
Конья привлекает турок еще и могилой Мевляны — Джалаледдина Руми, великого поэта и философа Востока, уроженца Афганистана. Его отец бежал из Балха, спасаясь от монгольских орд, и нашел прибежище за многие тысячи километров — в сельджукской Конье. Семь столетий назад, в век религиозного мракобесия и фанатизма, Руми проповедовал терпимость и любовь, равенство людей независимо от религии, цвета кожи и языка, обличал рабство и считал, что человек должен зарабатывать хлеб в поте лица, быть скромным и искать прекрасное в жизни. Когда Руми скончался, за его гробом шли горожане всех вероисповеданий.
Его мавзолей увенчан остроконечным шатровидным куполом, выложенным зеленой глазурью. Прах Руми покоится под деревянным саркофагом, окруженный могилами последователей. На каждой из них лежит высокая дервишская чалма. Саркофаги украшены богатой резьбой, бархатные шелковые покрывала вышиты. Перед входом в мавзолей надпись на персидском языке: «Это Кааба влюбленных, здесь несовершенный обретает полноту». Знаменитое четверостишие Мевляны провозглашает: «Приходи, кто бы ты ни был — неверный, огнепоклонник или язычник. Наш дом — не обитель отчаяния. Входи, сколько бы ты ни нарушал своих обетов». Рядом стоит большая эмалированная ваза XIV века, в которую собирают первые капли апрельского дождя. Воду освящают, погрузив в нее конец тюрбана Мевляны, затем верующие разносят ее в бутылочках по стране.
Серебряная решетка на серебряном пороге, о который дервиши когда-то стучали лбами, отделяет могилу Руми от главного зала. Серебряная чеканка, как и большая часть дорогой обстановки мавзолея, была даром османских султанов и пашей. Близкие родственники Мевляны похоронены в очень высоких саркофагах. В соответствии с одной из легенд они якобы стоят в своих могилах из уважения к учителю.
Дальше расположен зал церемониального танца-вращения, «сема», благодаря которому последователи Мевляны известны как «вертящиеся дервиши». В других помещениях — коллекции рукописей, включая собственный великий диван — собрание сочинений Джалаледдина Руми «Месневи», музыкальные инструменты, которые использовали «вертящиеся дервиши», — тростниковые дудочки и барабаны, а также костюмы, ковры и занавеси. В кельях музей восковых фигур, которые воссоздают обстановку тех далеких времен.
Орден «вертящихся дервишей» в Турции запрещен, как и другие ордена. Но танцы сохранились, и дервиши дают представление на родине и за границей.
В Конье сезон «вертящихся дервишей» — декабрь. Впечатление от их танца ослабевает из-за того, что они кружатся в спортивном зале. Но когда начинается их вращение, забываешь и о шведских стенках, и о гимнастических снарядах, отодвинутых в угол, и о вспышках блицев туристов.
Представление открывается призывом к памяти Джалаледдина Руми и его сподвижников. Звучит музыка, монотонная и однообразная для нашего уха, с едва проступающим ритмом. Мелодия окрашена в четверть тона. Оркестр состоит из однострунных скрипок, барабанов и тростниковых дудочек — флейт. Музыка хорошо отвечает задаче создать атмосферу для полумистического ритуала. Дервиши неподвижно сидят на иолу, склонив головы, погрузившись во внутреннее созерцание.
Выделяется соло флейты. Все поднимаются и совершают во главе с шейхом три полных круга по арене, подчиняясь внутреннему ритму. Перед местом, где сидит шейх, они кланяются друг другу. Дервиши одеты в черные плащи до пола, в валянные из шерсти темные шапки в форме удлиненного цветочного горшка вверх дном, в темные чулки-сапожки.
Вот они сбросили черные плащи и появились, как бабочки из кокона, в белых жилетках и белых длинных юбках.
Первый, старший из танцовщиков, остается в черном плаще. На нем также белая шапка и белые сапожки. Поклонившись шейху, он идет по кругу, а другие, получив от шейха благословение, начинают вращаться против часовой стрелки. Среди них подростки, юноши, седовласые мужи, худые и полные, бородатые и бритые. Сначала вращаются, скрестив руки на груди, потом раскидывают их. Ладонь правой руки смотрит вверх, а левой — вниз. Некоторые склоняют голову набок. Каждый вращается в своем ритме, неуловимо переплетающемся с остальными. Некоторые попадают друг с другом как бы в единую вибрацию и вертятся синхронно. Другие — с другой скоростью, по другим «орбитам». Все они вращаются на левой ноге, отталкиваясь правой. Видимо, с точки зрения физиологии такое вращение создает отуманивающее мозг, пьянящее человека чувство и потом состояние экстаза. Старший группы ритмичным, упругим шагом ходит между танцовщиками. Внезапная остановка. Танцовщики замирают на краю арены — по два, группами, в одиночку, скрестив руки на груди.