В начале двадцатых годов Стамбул затопили русские белоэмигранты. Атмосфера их жизни знакома нам по пьесе Михаила Булгакова и одноименному кинофильму «Бег».
На Босфоре стояли корабли стран Антанты, в Анатолии солдаты Мустафы Кемаля в смертельном напряжении отстаивали с помощью Советской России новую Турцию, а здесь русские эмигранты не могли понять подлинных масштабов и значения событий, жертвами которых они стали. Первые годы они не покидали Стамбула, надеясь на скорое возвращение домой. «Из ресторана «Карпыч», — писал Павленко, — русский язык звучит на добрую половину Гран рю де Пера до темной маленькой улочки Коная сокак. Отсюда начинается новое засилье русских групп, базирующихся на ресторан одесского баловня Сашки Пурица «Тюркуаз» и кавказский кабачок «Тиграна».
Казалось, что Гран рю де Пера превратилась в одесскую улицу или большую барахолку. Офицеры в потертой форме предлагали газетенки на русском и французском языках. К ним приставали спекулянты, уговаривая продать ордена: «Вы скоро вернетесь в Россию с Врангелем и получите новые!» Афиши зазывали в рестораны «Русский уголок», «Черная роза» или дансинг «Максим».
Современные турецкие рестораны ведут свою родословную от русских заведений тех времен, но официантки так и не «привились» в Турции. За редчайшими исключениями, в ресторанах работают мужчины. Первые клубы, дансинги и кабаре в Стамбуле также были устроены белыми эмигрантами. Они обслуживали офицеров экспедиционного корпуса стран Антанты, левантинцев-«перажан», торговцев табаком и немецких коммивояжеров. В них звучали первые фокстроты и чарльстоны. Клиенты обучались новым танцам и «русскому обычаю» бить бокалы из-под шампанского. На стенах висели двуглавые орлы и акварели зимних пейзажей. В вестибюле гостей встречали бородачи швейцары, которых обычно звали полковниками, и некоторые из них действительно были полковниками. Хор донских казаков в черкесках исполнял «Эй, ухнем!» и «Очи черные», прежде чем выехать на парижский Монмартр и разнести их по всему свету. Это был пир во время чумы, с мучительным и горьким похмельем. Все прогорело. У русских не оказалось предпринимательской жилки, они не смогли слиться с левантинцами. Куда-то была смыта грязная пена великих событий. Единицы всплыли, старательно забыв, что они русские. У большинства жизнь была исковеркана. Когда последний посол царской России в Константинополе Чариков проезжал накануне войны по Галатскому мосту, останавливалось движение. Он снова попал в Стамбул белым эмигрантом, печатал свои мемуары в «Манчестер гардиан», чтобы прокормиться, но кончил тем, что брал в долг у булочника и умер в 1930 году нищим и забытым.
Последний осколок тех времен — русский ресторан «Рижане». Он расположен недалеко от Истикляля рядом с непримечательной греческой церковью, между двумя похоронными бюро. Седой старик швейцар приветствовал меня. Он принял меня за «русского» из Соединенных Штатов, но, узнав, кто я, не выразил удивления. «Рижане» еще не был открыт, и мы разговорились. В начале двадцатых годов швейцар, родом из Тамбова, «повздорил со своими работниками» и бежал из России. Через Иран он добрался в Турцию, где и застрял. И вот на восьмом десятке служит в ресторане и ждет смерти. Жилья нет, родственников нет, денег нет. Хозяин «Рижанса» — татарин. В пятнадцать лет его вывезли из России, он долго жил в Чехословакии, потом по наследству получил это заведение и переехал в Стамбул.
Двери открылись.
У кассы сидела старушка, которая оказалась компаньонкой хозяина. В меню стояли «борщ», «котлеты по-киевски», «бефстроганов», «пирожки». Кормили так себе, хотя и не очень дорого.
— Вам не налить рюмку водки, правда турецкой? — спросила меня официантка. Я отказался.
Официантка говорила по-русски, обращаясь к кассирше, а может быть, ко мне, привлекая к себе внимание:
— Представьте, какой ужас, хозяин хочет вышвырнуть меня из моего апартемана. Говорят, что он за полмиллиона покупает апартеман в районе еврейского кладбища и продает этот кому-то другому.
Она долго рассказывала по-русски о своих заботах, передавала заказы повару на турецком языке, а иногда с другой официанткой переходила на дурной французский. Она была дряхла и нелепа, и что-то жалкое было в ее накрашенных губах и цыплячьих ножках. Ей давно бы пора на покой, гулять с внучатами. Но что делать, когда тебя собираются вышвырнуть из «апартемана», а жизнь такая дорогая…
Я заговорил с кассиршей. Она держалась со смешанным выражением холодности и интереса, высокомерия и униженности. Она из киевских аристократов, но осела здесь. Муж умер и оставил ей долю в этом ресторане. Накануне войны она получила турецкое гражданство. «Спасибо и за то, что дали».
Кончив обед, я расплатился, дал чаевые, и старушка официантка поспешно спрятала бумажку в карман передника; при выходе опустил монету в ладонь швейцара. «Да поможет вам бог», — сказал бывший тамбовец. Из греческой церкви возвращались пожилые женщины в черном. Стамбул жил своей жизнью.
Больше я не заходил в «Рижане».
Если выпадал свободный вечер или гости из Союза просили показать им что-то «чисто стамбульское», я направлялся в Цветочный пассаж — Чичек пасажи, ведущий с улицы Истикляль на цветочный и рыбный базары. Он расположен наискосок от Галатасарайского лицея, но вход в него, похожий на простую подворотню, нужно было знать.
В Цветочном пассаже подвалы, первые и вторые этажи были заняты ресторанчиками, кабачками, стойками, буфетами. Прямо во дворе на бочках закусывали и пили люди. Запахи турецкой кухни щекотали ноздри, пенилось в кружках пиво, и здесь всегда было много людей, особенно вечером. Кухни ресторанчиков находились на верхних этажах. Повара выглядывали из окон, откуда шли ароматные дымы, болтали с друзьями по ту сторону прохода, обменивались мнениями насчет посетителей, свистели проходящим женщинам, которые лишь совсем недавно стали появляться в этом чисто мужском собрании. Потом повара исчезали в кухнях-пещерах, чтобы готовить заказанное блюдо — фаршированные мидии, жаренную на углях барабульку, шиш-кебаб, вареные мозги.
Турецкая еда — неспешная церемония, сопровождаемая разговором, долгим, громким, эмоциональным. Слова подчеркиваются жестами, иллюстрируются мимикой, приговоры произносятся с восклицаниями, с возгласами удивления, одобрения или осуждения. Удачные остроты сопровождаются взрывами смеха, рукопожатиями, даже поцелуями. Иногда мужчины поют тонкими вибрирующими голосами любовные песни.
Свет в Цветочном пассаже всегда был неясный, и было трудно определить час дня. Между бочек ходили продавцы, предлагая контрабандные сигареты, цветы, семечки, орешки или свежую рыбу. Какой-нибудь бродячий акробат мог стоять на голове посреди двора или ходить по бочкам на руках, а художник-неудачник продавать свою мазню. В проходе прыгал карлик, и тут же пели цыгане. Как-то раз в пассаж пришел подросток, распродавая по дешевке очень хорошие зажигалки. Он не успел завершить свой бизнес, как раздались свистки, и мальчишка убежал. Оказалось, что эти зажигалки он украл в соседней лавке. Полицейские пытались выяснить, кто их купил, по встретили здоровый мужской смех.
Однажды прошел слух, что Цветочный пассаж хотят разрушить, и тогда взбунтовались все поклонники этого старого уголка Бейоглу и отстояли его.
Но уходит старый Стамбул. Последний раз побывав в городе, я не — попал в Чичек пасажи. Он сгорел. Восстановили его или нет — не знаю.
Улица Истикляль сияет витринами дорогих магазинов и дюралевыми фасадами банков. За массивными решетками ворот видны дворцы консульств или католические соборы. Прохожие одеты лучше, чем в остальном городе, но и среди них много людей в поношенных пиджаках и разбитых ботинках. Иногда важно прошествует святоша в тюбетейке, с постным лицом, кося глазами на многоэтажные рекламные щиты, на которых изображены полуобнаженные киноактрисы. Улица узка, и автомобили ползут в одном направлении — к площади Таксим. Когда им нужно свернуть, они будто ныряют в еще более узкие переулочки, круто уходящие вниз.
Последовав за ними, мы с Четином Алтаном попали в мир мелких, жалких лавок и мастерских. В них шьют, гладят, стругают, чинят, красят. Мастеровые обитают в сырых подвалах или в мансардах под черепичными крышами, где зимой промозглый холод, а летом липкая жара. Рядом — кофейни с безработными, играющими в карты, дома терпимости, крошечные забегаловки. Таков слоеный пирог Бейоглу, да и всего Стамбула. В нем все разом — и высокое и низкое, и труд и воровство, и обжористое, чавкающее богатство и черствая корка хлеба.