Терпение предполагает сдержанность в поведении, в словах. Достойное, солидное поведение — необходимый атрибут людей пожилого возраста или стариков.
Но терпение и стремление к сдержанности в поведении и в выражении своих чувств отнюдь не означают бесчувствия. Эмоциональность египтян идет рука об руку с их терпением. Они легко возбуждаются и приходят в ярость, которая не знает границ. Их легко может спровоцировать малейший выпад.
Я не раз наблюдал уличную перебранку, когда страсти накаляются, в выражениях не церемонятся, криков много, но до драки дело доходит редко. Турок, например, в ответ на половину бранных слов, высказанных в такой ситуации, мог бы ударить. Но египтяне чувствуют границу и отходчивы. Вспыхнувшая ссора может быстро затухнуть.
«Мы, египтяне, любим шутку, мы — большие специалисты по шуткам, — пишет египетский социолог и юрист Сейид Овейс. — Мы любим песни и развлечения, однако вместе с тем мы — народ, который много печалится. Ми плачем, когда печалимся, плачем также, когда радуемся.
Мы громко смеемся, однако мало улыбаемся. Если мы плачем, то плачем во весь голос. Мы часто печалимся, однако редко гневаемся. Однако если мы гневаемся, то гнев охватывает нас, наполняет нашу грудь и парализует наше объективное мышление. Но если мы гневаемся, то быстро успокаиваемся. Гнев проходит, как молния».
Египетскую толпу легко возбудить. Это знают и политические и религиозные деятели. Эмоциональное воздействие, взаимопонимание оратора и слушателей достигаются с помощью красноречия, а хорошим оратором — без особого труда. Искусный оратор обращается прежде всего к чувствам, а не к рассудку. Явление это не уникальное, но для египтян характерное. Подлинным кумиром толпы был Гамаль Абдель Насер, но и Садата нельзя было считать заурядным оратором. Проповеди в мечетях по пятницам могут завораживать верующих. Египтяне любят находиться в массе, в толпе, участвовать в митингах, демонстрациях, которые многие из них воспринимают как редкое в жизни развлечение. При Садате крестьянам или городской бедноте платили за участие в демонстрациях бакшиш в размере одного-двух фунтов, и люди криками, шумом, даже танцами старались «отработать» полученные деньги, не задумываясь над политическим смыслом сборища. Другой искусственный способ вызвать энтузиазм — использовать «заводил», находящихся в толпе. Они выкрикивают обычно в соответствии со смыслом произносимой речи, но нередко и без него, как правило в ритмической форме, лозунги, призывающие к преданности лидеру. Толпа с готовностью подхватывает их, особенно если энтузиазм искренен или стимулируется денежным вознаграждением, создавая единство или видимость единства говорящего и слушающего, лидера и народа. Наконец, специальные агенты полиции или правящей партии следят за тем, чтобы не допустить враждебных выкриков. Неудивительно, что массовые приветствия египтян производят впечатление даже на искушенных политических деятелей Запада, давно уже не знакомых с таким накалом эмоций.
Египет за последнюю четверть века знал три массовых эмоциональных взрыва, выражавших политические настроения египтян. Первый — после речи Гамаль Абдель Насера, в которой он сложил с себя полномочия президента вслед за поражением в войне 1967 года. Диктор, ведший тогда программу, не смог говорить после его выступления, захлебнувшись слезами. На несколько минут по всей стране наступила тишина, и затем разом вырвался многомиллионный крик: «Ля!!!» (Нет!). Рыдающие толпы запрудили улицы всех городов от Асуана до Александрии, бушевали всю ночь, выражая преданность президенту. Политики и генералы, обсуждавшие кандидатуру преемника Насера, были сметены, как щепки. Насер остался у власти.
Второй раз толпы вышли на улицы три с небольшим года спустя, провожая гроб с телом президента Насера. В Каире было пять миллионов человек, охваченных неподдельной скорбью.
Время Садата тоже знало общенациональный размах народных эмоций, на этот раз негативных.
Есть предел, ниже которого долготерпение египтян взрывается бунтом. Миллионы разгневанных людей, которые в январе 1977 года вышли на улицы египетских городов в ответ на решение правительства поднять цены, — редкий, но яркий пример такого рода.
Египтяне добились отмены решения о повышении цен. Их гнев утих. Репрессивный аппарат действовал все жестче. Было арестовано несколько тысяч людей, обвиненных в «коммунистическом заговоре». Народ терпел и молчал.
Египтяне быстро возбуждаются и быстро успокаиваются. Это справедливо и для отдельного человека, и для толпы.
После бурных январских событий люди вернулись к повседневным делам и заботам. Но не все. В армии уже зрел заговор против президента.
Когда Садата убили, ему устроили похороны. Они проходили в столице. Народа и скорби явно не хватало. За гробом Садата шло шестьсот человек. «Народ безмолвствовал».
Однажды египетский литератор Ибрахим Абдель Кадер аль-Мазни упрекнул своих соотечественников в том, что они предаются роскошной жизни и лени, уходят от борьбы. Острый и умный взгляд другого писателя, Нагиба Махфуза, сразу отметил, что эти высказывания не могут быть применимы к народу, большинство которого — трудящиеся, а они-то живут, по словам писателя, согласно лозунгу: «От каждого — по его возможностям и каждому столько, сколько ему могут вспомоществовать при его жизни».
В полемике между двумя египетскими литераторами, разгоревшейся в конце шестидесятых — начале семидесятых годов, отразились старые разногласия в оценке трудолюбия египтян. Любой мало-мальски здравомыслящий наблюдатель отметет как расистские обвинения египетского народа в лености. О трудолюбии феллаха мы уже говорили. «Праздность — черта, характерная для всех слоев населения, за исключением тех, кто вынужден добывать пропитание тяжелым физическим трудом… — отмечал еще Э. У. Лэйн. — Носильщик, конюх, бегущий перед хозяйской лошадью, лодочник, которому в тихую и жаркую погоду часто приходится с берега тянуть и вверх по течению, — такие люди трудятся в поте лица своего».
Э. У. Лэйн описывал быт и нравы египтян, прежде всего в городе. Он не упомянул феллахов только потому, что их труд и трудолюбие очевидны.
Трудолюбие — отличительная черта подавляющей части населения. Мы уже говорили, что феллах работает в жару и холод, в жидкой грязи или на сухом поле, нередко полуголодный. Он и его семья кормятся трудом. И здравый смысл, и опыт, и унаследованный от предков инстинкт требуют от него трудолюбия. Цикл и виды сельскохозяйственных работ определены с незапамятных времен. Традиционные формы социальной организации и идеологии соответствующими методами — принуждением, убеждением и моральным вознаграждением — побуждают его к трудовой деятельности.
Однако, попав в город, оторвавшись от привычных трудовых и социальных условий, вчерашний феллах не всегда сохраняет свое трудолюбие. Новые, современные формы труда и производства требуют иной трудовой дисциплины, иного отношения к трупу, ломки привычек и психологии. Все это происходит не за один день и не за год. Египтянина угнетают современные стандарты, которые требуют исполнения работы в срок, или точные часы встречи. Необязательность в смысле времени — довольно распространенная черта египтян, и отнюдь не только в наше время. «Очень редко египтянин выполняет приказ с точностью: почти наверняка он предпочтет делать все по-своему и вряд ли закончит работу к обещанному сроку», — писал Э. У. Лэйн.