—Чо! — сказал сосед Айвана, когда одна пара вырулила из-за автобуса, едва увильнув от мчащегося на них автомобиля, прежде чем скрыться из поля зрения. — Они думают, это игрушки. А потом все кончается аварией.
—И часто такое бывает? — спросил Айван.
—Каждый день, ман, каждый день.
Второй подход к велосипедам был прямо противоположным. Если первые были устрашающе нагими, вторые, наоборот, тщательно укомплектованными, разукрашенными, роскошными. Первые исходили из удаления всего лишнего и оставляли лишь то, что функционально; вторые руководствовались принципом наращивания, постоянного совершенствования. Их остовы едва проглядывали в обилии прицепленных безделушек, украшений, талисманов, медальонов, металлических орнаментов, стекляшек и даже умело притороченного меха. Цветные провода с лампочками обвивали рамы, вызывая в памяти бисер. Высокие проволочные мачты с развевающимися вымпелами, увенчанные флажками или пушистыми хвостами небольших животных, величаво возвышались над общим движением. Вращаясь, колеса этих велосипедов производили светомузыкальное техношоу благодаря спицам, обмотанным проводами, со встроенными в них зеркальцами и отражателями. Если первые велосипеды были осами, то вторые — бабочками; там, где первые колыхались на волне дорожного движения, как фрегаты, вторые держали свой путь со статью и пышным величием многомачтовых галеонов.
Гордость и отрада своих владельцев, они были уже не столько средством передвижения, сколько произведением искусства, орудием самоутверждения. Короли и императоры велосипедного царства, продукты неисчерпаемой выдумки и захватывающе раскованной эстетики, они напоминали, по странному атавистическому совпадению, великих танцоров в масках на фестивалях Западной Африки, и, подобно этим воплощениям божеств, их движение происходило не бесшумно, а сопровождалось звоном колокольчиков, грохотом погремушек и музыкальными звуками клаксонов. Айван следил за движением одного из этих монстров, пока тот не скрылся из виду, изо всех сил напрягая глаза, которые не могли отказаться от столь экстравагантного и неожиданного удовольствия.
— Господи Иисусе, — бормотал он, — Господи Иисусе.
Вскоре они подъехали к городским окраинам. Тростниковые поля и пастбища сменились разбросанными там и сям домами, затем магазинами и барами, выходящими на запруженные тротуары. Прямо из центра асфальтовых полей, таких плоских, пыльных и опустошенных, что, казалось, даже самая чахлая трава не могла пробиться здесь к солнцу, они въехали в часть города, которая не приснилась бы Айвану и в страшном сне. Сначала он заметил облако черного дыма среди пыльного воздуха; когда они подъехали ближе, он увидел, что горит что-то большое, неуклюжее, бесформенное: какие-то кучи и холмики. В воздухе запахло жженой резиной. Вскоре Айван увидел поломанные доски, грязные газеты, всевозможное тряпье, бутылки, консервные банки, раздутые трупы животных, ржавые остовы машин, рваные шины: все это было свалено в беспорядочную кучу.
Люди в лохмотьях копались тут и там и что-то вытаскивали оттуда; над их головами в дымном воздухе кружили стаи стервятников. Горы мусора тянулись, казалось, бесконечно, но постепенно, без какой-либо границы, свалка превращалась во что-то другое. Во что же? В беспорядочное собрание каких-то сооружений. Картонные коробки, листы фанеры, прогнившие деревянные щиты, ржавые остовы машин были собраны воедино и представляли собой жилища. Не разделенные даже дорожками, эти сооружения громоздились одно на другое без каких-либо правил. Черпая материал из самых глубинных пластов городской жизни, обитатели этих мест построили здесь чудовищное поселение, устрашающее в своем уродстве, и выставили в стиснутой массе мерзости саму бессмысленность и зловещесть бытия, которые привели в смятение дух Айвана. Увидев все это, он почувствовал, как радость и возбуждение оставили его, и ему стало страшно. Большинство людей в автобусе смотрели только вперед, с мрачными лицами, скрывавшими глубокое смущение, хотя некоторые, подобно Айвану, не могли оторвать от этой жуткой картины глаз.
Мужчина, сидевший рядом, снова взглянул на него.
—Ты первый раз здесь, молодой бвай? — спросил он тихо.
Айван проглотил слюну и кивнул.
—Вот почему это место называют Дангл, — ответил мужчина, словно это слово все объясняло.
К всеобщему облегчению уродства остались позади и начался город. По обеим сторонам дороги выстроились дома. Они разочаровали Айвана: изношенные деревянные и бетонные строения, явно нуждавшиеся в покраске и отделке, были не красивее тех домов, что встречались в маленьких городках. Разве что их было побольше и стояли они потеснее.
—Западный Кингстон, — объяснил мужчина.
Айван кивнул, глядя на людные тротуары. Какое множество людей! Как будто сразу все обитатели этих домов, тянущихся по обеим сторонам дороги, по какой-то таинственной причине вышли и сгрудились на тротуарах, образовав теснящуюся бурную реку черного человечества. Все казалось несметным, неуправляемым — толпы выходили на дорогу, образуя толчею, улицы были запружены, бампер утыкался в бампер, машины продвигались короткими рывками, затем наступал вдруг хаос движения, словно все очертя голову устремлялись вперед, чтобы вновь застрять в следующей пробке. Это была все та же страна: люди казались теми же, но их число потрясало — гораздо больше людей, чем Айван когда-либо видел в одном месте. И все вместе, — толпа как единое целое казалась стиснутой, нервной, — приводилось в движение одной-единственной непредсказуемой волей.
В этом городе встречались и животные, но они разительно отличались от своих деревенских собратьев: нервные, мрачные, костлявые городские звери. Он видел свиней, что-то выискивающих в сточных канавах, коз, важно семенящих через дорогу, своры бродячих собак, невероятно тощих и выглядящих как хищники. Воровато крадучись, они бегали среди уличного мусора и казались трусливыми и опасными одновременно, с ввалившимися боками и виновато поджатыми хвостами, которые словно вспоминали последний пинок в предчувствии нового. Тем не менее собаки скалились, рычали и набрасывались друг на друга, на свиней и стервятников, которые тоже дрались с ними за пищевые отходы.
— Видишь наяманов тех! Смотри, какие гордые! — внезапно воскликнула толстуха. Она указала на медленно приближавшихся велосипедистов. Группа состояла человек из сорока, во главе ее ехал старый седой патриарх в одних шортах, его волосы-рафии, развевающиеся вокруг головы, напоминали облако белых змеевидных локонов. Черное лицо с глубокими впадинами глаз, мерцавшими из-под нависших бровей, было обрамлено удивительно белой густой бородой. Иссохшее тело казалось непропорционально маленьким и тонким по сравнению с львиной головой. Позади него двое велосипедистов, столь же впечатляюще брадатых и дредлатых, развернули красно-зелено-золотое знамя с черными буквами INRI и еще одной надписью мелкими буквами, которую Айван не разобрал. За знаменем, в четком строевом порядке, с обрамлявшими их лица дредами и гордым презрением к окружающему, шел бэнд, скандировавший в унисон псалом:
Дальнейшего Айван не расслышал, поскольку велосипедисты скрылись из поля его зрения и слышимости так же внезапно, как и появились.