Это было так неожиданно и впечатляюще, что на лице Айвана мгновенно отразилось удивление. Мужчина по соседству засмеялся, словно реакция Айвана относилась лично к нему, и громко объяснил ему:
— Это гвардейцы Государя Императора — Воины Наябинги, Мужи Дредлатые, Рас Тафари — по-разному их называют.
Так вот на кого похожи растаманы! До Айвана уже доходили неясные и противоречивые слухи о новой секте, объявившейся в трущобах Западного Кингстона. Несколько человек в его районе — хотя никто их всерьез не воспринимал — говорили всем, что они «стали Раста». Айван не был готов к восприятию этой горделивой осанки, неумолимой суровости и явного драматизма их поведения. Неудивительно, что растаманов называют «жутью», подумал он. Бвай, в этом городе сам черт ногу сломит.
— Чо, грязные бандиты эти, — фыркнула толстуха, отнюдь не впечатленная. Она издала презрительный смешок и добавила: — Им бы не мешало на работу устроиться. И волосья свои состричь. Такая голова, если загорится, весь город огнем охватит.
Смех, последовавший за словами толстухи, смутил Айвана и показался ему неуважительным. Было что-то очень странное в группе, которая им только что встретилась, но вместе с тем и что-то гордое и несгибаемое, как у людей из рассказов Маас Натти, его любимых черных воителей. К тому же в них было что-то религиозное, а в его деревне над религией смеяться не принято. Ну-ну, подумал он, окажись эта толстуха с ними лицом к лицу, она бы по-другому заговорила. Женщина улыбалась, довольная своим остроумием. Айван удостоил ее холодным взглядом.
Автобус находился уже в центре города и двигался очень медленно. Пассажиры ерзали и потягивались, предвкушая завершение путешествия. Наконец автобус подъехал к остановке в самом начале Кинг Стрит напротив рынка Коронации и остановился.
Несмотря на все свое нетерпение, Айван вдруг понял, что ему вовсе не хочется вылезать из автобуса и оказаться в пыльном сердце города в состоянии полной неопределенности. Старый автобус стал вдруг его старым добрым приятелем, с которым было совсем неплохо. Айван уже начал узнавать голоса и особенности характеров пассажиров. Даже вздорная толстуха и сумасбродный Кули Ман показались ему теперь опорой, связью с прошлым, с которым так не хотелось расставаться. Пока он ехал, он просто сидел и взирал с недоступной высоты на хаотически кишащие улицы. А теперь, когда нужно было покидать автобус, идти в этот мир и становиться частью столпотворения, он почувствовал себя очень одиноко и тревожно.
Глава 5. Вавилон
Пыль и слепящее солнце словно ударили его. Жар волнами поднимался от тротуара. Айвана окружил шум толпы и громовая пульсация басовых ритмов саунд-системы, стоявшей у магазина на той стороне улицы. Он видел, как подпрыгивают вверх-вниз головы тинейджеров, танцующих возле магазина, и на мгновение ему показалось, что вся улица качается и волнуется в настойчивом ритме музыки, которая управляет ею потоками своей энергии. Даже дородная бабушка, шествовавшая по своим делам, приостановилась и выдала несколько бойких движений, когда музыка приятно оживила ее.
Подхватив свою коробку, Айван вышел из автобуса и оказался среди толпы рыночных женщин и каких-то внезапно возникших молодых людей. Он напряженно наблюдал за тем, как Уже-Пьян вынимает из багажника корзины и коробки. Увидев коробку, похожую на его, Айван ринулся вперед.
—Кажется, это моя, сэр, — крикнул он нетерпеливо и уже готов был схватить коробку, как вдруг его грубо отодвинуло в сторону большое, подвижное тело.
—Умоляю вас, не давайте никакому злодею мои пожитки, сэр, — прокричала толстуха помощнику водителя, не спуская глаз с Айвана.
Смотри, вот мое имя! — и она триумфально ткнула в коробку. — С каких это пор вас зовут Матильда Гатри, сэр? — захотела она узнать, протискиваясь, чтобы забрать коробку.
—Я виноват, извините, я думал, это моя, — объяснил он.
—Да уж, конечно! Упаси Господи, если бы кто-то из молодых бваев что-нибудь своровал, — продолжала зубоскалить толстуха.
Толпа рассмеялась. Айван был возмущен: женщина явно поняла, что с его стороны это искренняя ошибка. Но, постояв немного, он вскоре сообразил, почему торговки так подозрительны к любому человеку. Молодые люди, навязчиво предлагавшие свои услуги в качестве грузчиков и посредников, подбавляли жару в общее смятение, мускулами пробивая себе путь в середину толпы, где требовали багаж от имени их владельцев.
—Это ваше, леди? Позвольте, я донесу это до рынка.
Они пробивались вперед, не оставляя владельцам никаких шансов отвергнуть их услуги.
В конце концов Айван получил обе свои коробки. Он поставил их в тени дерева и, присев рядом с этим заградительным холмом, попытался обдумать свои дальнейшие действия. Полуденное солнце нещадно накалило жестяные крыши и жаром исходило от тротуаров. Температура уличного воздуха была для него непривычной; белые стены домов отражали свет с болезненной мощью, неизвестной в зеленых горах. Утерев пот с лица и с внутренней стороны шляпы, Айван осмотрелся по сторонам.
Через улицу виднелась громадная жестяная крыша рынка, а рядом с ним — несколько громоздких строений, наподобие гаражей, в которых кипела торговля, возраставшая волнами, как отдаленный рокот моря. Второй, неофициальный рынок, располагался под сенью гигантского дерева и тоже был песь в движении. Как Айван заметил, в Кингстоне каждый что-то покупал или продавал. С запряженной ослом повозки мужчина продавал зеленые кокосы, отрубая их верхушки, чтобы добраться до прохладного молока. Другой мужчина по соседству торговал шариками льда, облитыми сиропом. Женщина жарила на железной жаровне острые мясные патти. Другая доставала из стеклянного контейнера жареную рыбу. По рядам сновали молодые люди с коробками на шеях и торговали орехами, пирожными, сушеными креветками, поп-корном, сырками из гуавы и кондитерскими изделиями. Другие стояли за маленькими столиками с блестящими безделушками: перочинными ножами, цепочками, серьгами, браслетами. Некоторые торговцы вразнос назойливо навязывали свой товар прохожим, другие вовсю расхваливали качество своих изделий, третьи, гордясь своими поэтическими способностями, распевали остроумные стихи в сопровождении оригинальных мелодий на гитаре.
Те, кто ничего не продавал, вносили в общий гам свою громкую ноту, приветствуя через улицу друзей и знакомых. То и дело возникали шумные перебранки. Мужчины делали откровенные выпады в сторону женщин; оскорбленные женщины отвечали иногда непристойностями. С улицы доносились пронзительные сигналы и визг тормозов. Водители ругали велосипедистов. Велосипедисты звенели в звонки и кричали на прохожих. Пешеходы ругали всех подряд и показывали кулаки. Несколько раз Айван был уверен, что, судя по разгоравшимся спорам, вот-вот прольется кровь, что, во всяком случае, физического насилия не избежать. Ослепительный свет, жара, удушливая толпа, теснота добавляли опасный градус во всеобщее раздражение и смятение. Но чувство юмора в сочетании с благоразумием чаще всего сводили острые стычки к остроумной словесной перебранке, и до драки дело не доходило.
Айван почувствовал сильную жажду. Оставив свои коробки на попечение пожилой женщины, торговавшей манго, он отправился купить себе сладкий ледяной шарик. Шарик был холодный и вкусный, но, покончив с ним, Айван понял, что жажды не утолил. Тогда он купил себе кокос; это было гораздо лучше, но тут же понял, что страшно проголодался. Айван купил несколько патти и еще один ледяной шарик. Вкус первой городской еды был ему особенно приятен. Он смаковал кушанье, во все глаза наблюдая разворачивающуюся вокруг него жизнь.
Покончив с едой, Айван решил, что пора идти. Он внимательно выслушал, что ему говорит продавец льда по поводу дальнейшего маршрута, не спуская при этом глаз со своих коробок, как вдруг на улице появились два молодых дреда. Поравнявшись с продавщицей манго, один из них сделал вид, будто споткнулся о коробки Айвана. Он громко выругался, чем привлек к себе внимание продавщицы, а его приятель тем временем быстро сунул руку в ее корзину.
Когда тот, что споткнулся, наконец выпрямился, другой спросил его:
—Все в порядке, Джа?
—Конечно, Джа, Я-ман вечно живой.
—Одна любовь, Джа, — ответил его приятель и протянул ему манго.