Это было возмутительно и, сказать по правде, сильно подействовало на его нервы. Куда катится страна, если с судьей Ее Величества так обращаются? А теперь еще этот Лйванхо Мартин, который, кажется, не видит ничего дурного в том, что совершил возмутительное насилие на пороге церкви. Таких людей, безусловно, нужно учить тому, что общественные институты следует уважать.
—Айванхо Мартин, встать и выслушать приговор" — провозгласил секретарь суда с интонациями, которыми овладевают в юридической корпорации. Судья обмакнул платком пот, прикоснувшись к обеим щекам и ко рту, и смерил обвиняемого грозным взглядом.
—Итак, молодой человек, тебе было предоставлено немало возможностей стать нормальным человеком, — сказал он. — Тебя приняли в ряды церкви и наставляли на путь добропорядочного христианина.
В этом месте пастор Рамсай и Длиньша энергично закивали.
—А вместо этого ты, гм-м, сбился с пути, забил себе голову всевозможными глупостями и — докатился до насилия. — Эти слова были встречены одобрением со стороны обвинителей. — Но, гм-м, поскольку тебя обвиняют впервые, я не буду сажать тебя в тюрьму. — Судья сделал паузу и наклонил голову, словно ставя себе в заслугу собственное самообладание, и снова приложил к губам платок. Пастор и Длиньша выглядели уныло. Эльза с надеждой улыбалась. Айван глядел с беспокойством.
—Я, гм-м, даю тебе еще один шанс стать направильный путь. Надеюсь, что это, наконец, раз и навсегда спустит тебя на землю. Я приговариваю тебя к восьми ударам тамариндовых прутьев.
—Господи Иисусе, — воскликнула Эльза.
—Тишина в суде! — проговорил секретарь. Судья поджал губы, нахмурился и резко стукнул молотком.
Самый большой страх Айван испытал, когда шел за охранником. Это был не страх опасности, когда в крови резко поднимается адреналин, обостряются рефлексы и расправляются члены, а страх боли, тошнотворный страх, когда куда-то проваливается желудок и кружится голова, тело становится слабым и размягчается воля. Ему хотелось плакать. Болезненное чувство в животе стало подавляющим, и он возненавидел его. И не только его. В глубине души скрывалось и другое чувство, почти задавленное подступившей тошнотой, отчетливое, острое как нож, первородное чувство ненависти, ненависти к пастору и Длиньше, к их самодовольным улыбкам, которыми они обменялись, когда был произнесен приговор, к судье, высоко восседавшему в своем кресле, как канюк на суку, к этому черному человеку, который говорил как белый, к полицейским с их грубыми руками и садистскими рожами, в любую минуту готовыми к насилию. Какое-то тепло исходило только от Эльзы, когда она свидетельствовала в его пользу. Но сейчас это уже в прошлом, как и испытанный им триумф, когда он увидел уважительные взгляды ребят с ранчо и понял, что его уличная репутация во много раз возросла. Все это исчезло, гордость, ненависть, ярость, вызов — остался только страх.
—Заходи, — сказал охранник, толкая его в камеру. — Ничего, долго ты здесь не задержишься, — добавил он, посмеиваясь.
Айван прошел в камеру и, шатаясь от слабости в коленях, ухватился за край койки. Двое потрепанных жизнью мужчин сидели на койке и с безразличием смотрели на него. Он слышал, что откуда-то доносятся всхлипывания и стоны.
—Что ты получил? — спросил один из мужчин.
—Тамариндовые прутья. Восемь ударов, — ответил Айван.
—Счастливчик. У меня розги, — пробормотал мужчина.
—Тамариндовые прутья хуже, — сказал другой. — Я-то знаю.
Айван почувствовал, что к его горлу подступает тошнота. Еще мгновение — и его вырвет.
—Это как обезьяна и черный пес, — заметил первый. — Оба злодеи.
—Аииийее, — всхлипы становились все громче и начали пугать Айвана.
—Заткни свою пасть, тебя еще не пороли, — пробормотал первый мужчина, с презрением указывая на верхнюю койку.
—Я не вынесу, не вынесу, Господи Иисусе. Не вынесу, — скулил чей-то голос и снова перешел на приглушенные всхлипывания.
—С утра так хнычет, — объяснил один из мужчин. — На нервы действуешь, ты!
Айвану он тоже действовал на нервы. Человек как будто стал совершенно неуправляемым и выражал свой чисто животный ужас душераздирающим воем, от которого ожидание становилось еще тягостнее. Айван посмотрел на двоих мужчин, на их напряженные лица в маслянистом поту.
—Скоро? — спросил он, помимо своей воли страшась ответа.
—Уже сейчас, — сказал человек.
—Воойоо, я умру, умру. Боже мой, я умру!
—Заткнись, — проговорил один из мужчин.
Стоны опять уступили место всхлипываниям.
—Что ты сделал? — спросил мужчина.
—Порезал одного парня, который доебывался до меня, — ответил Айван строго по факту и почувствовал себя чуть лучше от уважительного выражения лица мужчины.
С верхней койки снова донеслись негромкие стоны.
—Сейчас я его сам выпорю! — сказал второй мужчина.
—Тебя уже пороли когда-нибудь? — спросил у Айвана первый.
Он покачал головой.
—Ты ел что-нибудь с утра?
Айван снова покачал головой.
—Это хорошо, — сказал мужчина.
—Ты наложишь под себя, — объяснил второй. — Никуда не денешься. Все так делают.
Снова громкие стоны с верхней койки.
—А что он сделал? — спросил Айван, указывая вверх.
—Плотские познания, — ответил первый. — Десятилетнее дитя.
—А ты? — спросил Айван.
—Разбойное нападение, так сказал судья, — ответил он и улыбнулся.
Второй мужчина ничего не сказал.
В коридоре гулко зазвучали тяжелые шаги. В дверях возникли двое полицейских вместе с мужчиной в белом халате с красной оторочкой, со стетоскопом на шее. В руках он держал лист бумаги и прочитал:
—Юстис Голдинг.
Первый мужчина поднялся, поначалу неуверенно, но тут же взял себя в руки. Проходя мимо Айвана, он дал ему докурить свою сигарету. Лицо его покрылось каплями пота.
—Держись, браток, — прошептал Айван. Мужчина что-то буркнул. Айван слышал, как шаги удаляются. С верхней койки стали доноситься ровные, мягкие и очень высокие звуки. Они напоминали писк новорожденного зверька и крик обреченного попугая перед тем, как тогда в горах на него бросился ястреб.
—Лучше не слушать, — сказал второй мужчина, сжав себе уши ладонями.
Но даже поступив по его примеру, Айван не мог не расслышать, как за громким свистом розог и ударом немедленно последовал такой мучительный вопль, какого он никогда еще не слышал. Громкий, пронзительный визг, совершенно не напоминающий звуки, издаваемые людьми, прозвучал на всю тюрьму и внезапно оборвался.
—Девять осталось, — сказал второй мужчина.
Айван почувствовал, как вся сила, которую он копил в себе, его оставила. «Я так не буду», — в ярости убеждал он себя. После второго вопля мужчина, заткнувший себе уши, вскочил на ноги и, исполняя воинственный танец, запел дрожащим голосом: «Годы летят стрелою…».
—Сколько ему присудили? — спросил доктор, выслушивая сердце Айвана. Изо рта у него пахло ромом.