—Восемь, сэр, тамариндовых прутьев.
—Гм-м, — задумался доктор, — он сильно испуган, но сердце бьется ровно. Привести приговор в исполнение.
Айван не мог сдержать дрожь во всем теле, когда его заставили раздеться до трусов. Некий безотчетный иррациональный голос говорил ему, что все это не более чем сон, ночной кошмар, что скоро он проснется и все исчезнет как не бывало, что в реальности такое с ним произойти не может. Его вывели на тюремный двор, обнесенный стенами и пустой, если не считать деревянной бочки на низкой бетонной подставке. Подойдя к ней, он увидел, что посереди бочки прорезана дыра, а по бокам сделаны вырезы.
—Подойди к бочке, — сказал сержант.
—Трусы лучше снять, — сказал доктор. — Нет смысла их пачкать.
Айван вылез из трусов и подошел к бочке.
—Ложись поперек и сунь гениталии в дырку, — сказал сержант.
Айван удивленно посмотрел на него.
—Давай-давай, если не хочешь, чтобы они превратились в месиво.
Раскаленная на солнце бочка приятно согревала Айвану живот. От бочки шел запах застоявшейся мочи. Айван почувствовал, как тугие веревки стиснули его запястья и лодыжки. Он открыл глаза и тут же закрыл их. Перед глазами на расстоянии вытянутой руки виднелась лужица рвоты, чуть присыпанная песком. Над ней жужжали мухи. Кто-то, скорее всего доктор, подошел и, просунув руку в боковое отверстие, проверил положение гениталий. Айван почувствовал, как чья-то рука прошлась по его спине, несмотря на обжигающее солнце, холодной и влажной.
—О'кей, сержант, старайтесь не бить по почкам, — сказал доктор.
Айван с силой закусил губы. Он услышал посвист прутьев, скрип сапог сержанта, резкий свист, и потом все произошло в одно мгновение: потоки боли острыми бритвами вошли в его нервы и взорвались в голове. Душераздирающий вопль словно застрял в его ушах. Горло надрывалось от крика, который он не мог прервать. Тело, пойманное в силки, отчаянно брыкаясь, встало на дыбы, и снова рухнуло на бочку. Мочевой пузырь опорожнился, и вскоре он перестал управлять кишечником. Откуда-то издали чей-то голос произнес:
—Раз.
Повторный толчок боли сотряс все его тело, и он почувствовал, что на секунду сердце остановилось.
Фьюуутц… Уак… Четыре.
Сержант посмотрел на его безвольно лежащее тело и раздраженно причмокнул.
—Хотите осмотреть его, сэр? Он потерял сознание.
—Исполняйте приговор, — сказал доктор. — Парень молодой и сильный.
—Но, сэр, может быть плеснуть на него водой? — настаивал сержант.
—Не надо, черт возьми, — сказал доктор. — Быстрее заканчивайте.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
ПРЕСС ОПУСКАЕТСЯ
АН SAY,
Presshah drop!
Oho,
Presshah drop,
Oyeah,
Presshah
Uhhumm,
Presshah gonna drop on you…
Глава 13. Но ты старайся, старайся, старайся
Эльза закрыла дверь на щеколду и плотно затворила окно, чтобы оградить себя от шумной жизни многолюдного двора и спрятать одолевавшую ее беду и стыд. Но все равно слышала смех, ругань, а порой стоны и крики, доносившиеся из соседней комнаты, где одна коричневая девушка с пустыми глазами принимала посетителей.
— Что за жизнь такая? Это ведь моя первая ночь с Айваном… Мне бы и во сне не привиделось, что так ее проведу.
В комнате было жарко и при закрытом окне быстро становилось душно. Эльза не могла вынести вид его спины. Она закрывала глаза, но всякий раз, когда Айван двигался или стонал, шла к нему. В конце концов, смотреть больше было некуда, она потушила свет и села рядом с ним коротать ночь.
Сон Айвана был поверхностным и беспокойным, он что-то бубнил, но слова были бессмысленны. Иногда просто стонал и всхлипывал. Время от времени она слышала имена: мисс Аманда, Маас Натти, Мирриам, пастор Рамсай, Хилтон, Эльза. Кто такая Мирриам? Он простонал, и Эльза, почувствовав как его горячая мокрая голова устраивается у нее на коленях, а руки обвивают ее талию, подумала, что он, должно быть, проснулся.
—Ничего, ничего, Айван, — утешала она, утирая пот с его лица. — Ничего, дорогой, уже все, все кончено.
—Нет, неет — не кончено. Ничего не кончено. Не кончено, черт возьми… — Он тряхнул головой в воинственном отрицании.
Платье Эльзы прилипло к бедру, где покоилась его голова. Простыни под ним вымокли до нитки, ей даже показалось, что он, как ребенок, написал в кровать. И действительно, было что-то младенческое в беспомощном хныканье, срывавшемся с его губ. И она ничем не могла помочь. Едва Эльза прикасалась к Айвану, чтобы вытереть пот, собиравшийся возле кровавых рубцов, оставленных, казалось, когтями огромной кошки, как он начинал кричать от боли. Пот, который она вытирала с лица и тела, мгновенно проступал снова, едва она убирала тряпку. Лихорадка горела и дрожала у него под кожей, как живое существо. Эльза была уверена, что пот больно въедается в кровавые раны на его спине, и решила чуть-чуть смазать открытые раны теплым кокосовым маслом.
Но Айван остался в живых, это уже наверняка, хотя в течение первой ночи Эльза не была уверена даже в этом. Ее очень беспокоили возможные последствия побоев, и если раньше невозможно было сомневаться в его правоте, то сейчас он выглядел помраченным. Айван бормотал что-то нечленораздельное и время от времени стонал, словно находясь в глубоком страхе.
—Тише, Айван, все кончено, вес позади. — Эльза утешала его и гадала, какие изменения могут в нем произойти, когда он придет в себя и вернется к ней.
Она знала только одного человека, которого подвергли такому же наказанию. Но когда это случилось, Маас Иезекииль Джексон был уже в годах, так что, убеждала она себя, сравнивать тут нельзя. И все же он был крепким пожилым человеком — очень сильным, как говорили люди. Старый солдат по прозвищу Сдавай-форт-иду-я-Джексон, он часто разыгрывал представления для детей, громко отдавал команды и проворно им подчинялся, брал воображаемое ружье «на караул» и, топая босыми пятками по асфальту, отдавал пламенную честь королеве. Он продавал сок из сахарного тростника и кокосов с тележки, которую останавливал напротив школы под большим деревом диви-диви. Эльза не могла вспомнить, а может, никогда и не знала, в чем его обвинили, но помнила, что ему присудили четыре удара и люди говорили, что наказывать так старого человека — великое злодейство. Маас Иезекииль так больше никогда и не пришел в себя. Он совсем выжил из ума, улыбался сам себе, что-то бормотал под нос и мочился в штаны. Люди говорили, что побои превратили его в дурака. Он уже, наверное, умер, подумала Эльза.
Но Айван еще молод, полон жизненных сил, и, конечно, ничего такого с ним не случится. И все-таки, слыша его стоны и бормотание, она не могла справиться с беспокойством. «Смотри за ним и молись, — говорила она себе. — Смотри и молись, ибо не он первый и не он последний».
К утру Айвану стало немного полегче, но вскоре он весь затрясся. Эльза забеспокоилась, как вдруг он сел прямо и обычным голосом попросил пить. Она дала ему травяного чая с ромом, и он погрузился в глубокий сон.
— Слава Богу, — сказала Эльза, прислушиваясь к его ровному дыханию. — Айвану лучше. Скоро он придет в себя. — Она испытала прилив радости и облегчения, который сменился вскоре усталостью и опустошением. Сейчас, подумала она, наша новая жизнь и начнется.
Но останется ли Айван таким, как прежде? Как они будут жить? Эльза старалась не думать ни о деньгах, ни о том, как они будут задыхаться в этой крохотной комнатке. Пока что ничего хорошего. Домовладелец оказался жирным коричневым человеком с гнилым дыханием и ухмылкой, обнажавшей кариозные зубы. Пятна от пота виднелись у него на рубашке под мышками и на брюках в паху. Он постоянно ей улыбался.
—Ты одна собираешься тут жить? — спросил он, бегая глазами по ее груди, когда она в первый раз пришла узнавать о жилье.
—Скоро приедет из деревни мой брат.
—Твой брат? Понимаю. — Он назвал цену вдвое выше, чем она ожидала.
—Но это, кажется, слишком много, сэр?
—Понимаешь ли, дорогая моя, цена может быть и ниже, — сказал он и в глазах его загорелся дружелюбный огонек. — Все зависит от тебя. — Он аккуратно пересчитал деньги и сунул в карман. — Не очень-то хочется брать деньги с таких симпатичных девушек, как ты. — Его улыбка обнажила гнилые обломки зубов. — Ты ведь меня понимаешь?