Чёрные носки с коричневыми туфлями.
Чтобы не чувствовать запах стирального порошка, я затаила дыхание и сосредоточилась.
И увидела, как он входит в нашу парадную дверь. В руках у него букет цветов, жёлтых, в красивом белом кружевном целлофане. Я почти почувствовала их запах. Папа в коричневых туфлях, куртке, джинсах. Он улыбается. Или даже смеётся. Подсвеченные солнцем, его курчавые волосы образуют вокруг его головы ореол, но я вижу его глаза, яркие и пронзительные на его тёмном лице.
Он что-то говорит, но я, охваченная собственным волнением, ничего не слышу. Я так давно ждала этого момента; должно быть, это мой день рождения. Затем в кадре возникает мама. Она бросается к папе, и они обнимаются, и эту картинку заливает ослепительный солнечный свет.
А затем картинка исчезла.
Мне было одновременно и радостно и грустно. Как будто папа побывал здесь. Я попыталась вернуть воспоминание, вернуть папу в комнату, но – увы! – он больше не появился, и я вернулась к альбому.
К другой странице была приклеена обёртка от пирожка с джемом – из коричневой бумаги, слегка жирной на ощупь. Рядом – три билета, три маленьких зелёных отрывных билета на паром в Корнуолле. Двое взрослых и ребёнок.
Я потерла их указательным пальцем. Сейчас они были плоскими, но когда-то слегка волнистыми, потому что вылезли из допотопного билетного автомата, который тренькает, как велосипедный звонок. Я закрыла глаза и прислушалась.
Чтобы получить билет, нужно повернуть ручку автомата дважды. Я вновь перенеслась к треугольнику воды, между чёрными нависающими ветвями. Я смотрю вверх, как будто я сижу в коляске. Я вижу мамино спортивное пальто и папины ноги, мне холодно, и у меня под ногами урчит и подрагивает мотор. Пахнет машинным маслом, морем и пирожками…
– Эй, ты только взгляни! – воскликнула Элли.
Я вздрогнула. И вернулась в провонявшую стиральным порошком спальню Элли с кучей мягких игрушек и розовыми подушками.
Она тыкала в альбом, указывая на большую газетную вырезку.
– Скарлет, посмотри на это!
Я пробежала глазами по словам, но ничего не поняла.
Нет, конечно, такие слова, как «изумруд» и «гангстеры», невозможно не заметить, но мне они были просто не интересны. Куда интереснее всё то, что касалось папы, то, что он оставил на память о себе в этом альбоме. То, что тотчас пробуждало воспоминания о нём и что могло больше поведать мне о нём самом.
В эти мгновения мне очень не хотелось, чтобы он был шпионом.
В отличие от Элли.
– Послушай, если не хочешь читать сама, давай я прочту: «Изумруд «Федора», пятый по величине из когда-либо найденных и безупречный во всех отношениях, сегодня вечером вновь вернулся на хранение в Королевское казначейство её величества. Считается, что он был украден во время Второй мировой войны, когда был взят на очистку. Согласно слухам, изумруд перевозили в Берлин, Париж, Рим и Москву, пока в 1980 году его след полностью не затерялся. Считалось, что, в конце концов, изумруд попал к узбекским гангстерам в качестве платы за оружие. Однако близкие к казначейству источники утверждают, что благодаря тайной операции драгоценный камень удалось вернуть, и отныне он хранится в Лондоне под вооруженной охраной». Это твой отец!
– Откуда ты знаешь? Вдруг он не имел к этому никакого отношения? – огрызнулась я, разрушая пирамиду из плюшевых мишек.
– Тогда зачем ему было хранить эту вырезку? – парировала Элли. – Зачем хранить вырезки об успехах других людей? Например, мой папа вырезает из газет только те заметки, которые касаются нас.
Я пожала плечами. Всё это, скорее, похоже на сказку, чем на реальную жизнь. Я провела пальцами по билетикам на паром. Вот они из реальной жизни.
– И ещё, – добавила Элли. – «Документы, похищенные в прошлом месяце из портфеля министра внутренних дел, были обнаружены в одном из офисов Уайтхолла. Хотя правительственные источники пытаются преуменьшить значимость документов, считается, что они крайне важны для национальной безопасности. Представитель правительства отказался от комментариев, когда его спросили о том, каким образом они были найдены в офисе Уайтхолла».
– Ну, хорошо, мой папа украл их обратно, – сказала я. – Нам это уже хорошо известно от твоего папы.
– Да, но это доказательство. Доказательство того, что он поступал хорошо; что он делал это ради страны и не ради личной выгоды.
– И что дальше?
Когда вы лжете, куда смотрят ваши глаза?
Я не могла избавиться от какого-то гнетущего чувства. Я продолжала листать альбом, выискивая новые факты о папе. Мне хотелось, чтобы он написал что-нибудь личное, что-нибудь для меня. Но этот альбом был исключительно о нём самом.