Санохар пришел из маленькой, глухой деревушки. И, уж конечно, не от хорошей жизни. Правда, семья его считалась зажиточной. Она не голодала даже в неурожайные годы. Санохар, как только подрос, начал работать в поле, сестра прислуживала в доме тхакура, а мать, пожилая, но еще крепкая женщина, хлопотала по хозяйству. Однако настоящего достатка в доме все равно не было, особенно теперь, когда семья осиротела.
Три года назад с отцом произошло несчастье. Он погиб, раздавленный толпой во время праздника Кумбхмела. На этот большой праздник, который бывает раз в двенадцать лет, к Гангу стекаются огромные толпы народа, и почти никогда не обходится без жертв…
Теперь в доме только и было разговоров, что о Дулари, сестре Санохара. Каждый день мать заводила речь о том, что уже пора выдавать ее замуж, а откуда взять деньги на свадьбу? Был бы жив отец, они уж, конечно, скопили бы что-нибудь, а сейчас… Где найти жениха, который согласится взять в жены Дулари? Даже свадьбу отпраздновать не на что… И старая мать то вздыхала, горько сетуя на свою судьбу, то принималась ругать сына. Стиснув зубы, Санохар молча выслушивал ее бесконечные упреки. Ему было жаль сестру. Ее поникшие плечи, ее печальное личико, казалось, безмолвно укоряли его — ведь после кончины отца он стал главой семьи. Покинуть родные места и уйти куда-нибудь на заработки? На это Санохар не мог решиться. Расстаться с деревней, с ее густыми манговыми садами, сочной зеленью полей и голубым простором Гомти, величаво текущей возле самого дома, расстаться с этим родным, привычным с детства миром было для него все равно что пополам разорвать душу.
Наконец нашелся подходящий жених. Но свадьбу снова пришлось отложить — на этот раз из-за того, что не было двадцати — двадцати пяти рупий хотя бы на скромное угощение для гостей. И тогда, услыхав о начавшихся в округе дорожных работах, Санохар все же оставил свою деревню. Целый день он долбил твердый, как скала, грунт или подтаскивал щебень. Работа была тяжелая: иногда ему казалось, что от напряжения что-то вот-вот лопнет у него внутри. Но, голодный и измученный, почти теряя сознание от внезапных резей в животе, он не выпускал лопаты или корзины. Он видел маленькую невесту, ее крохотные, окрашенные охрой ручки, до локтей унизанные дешевыми браслетами, серебряные подвески на лбу. С мокрым от слез липом, она, как осиротевший ребенок, беспомощно тянулась к нему, умоляя помочь ей. И тогда, стиснув зубы, он снова с ожесточением принимался за работу. В такие минуты он забывал даже о том, что есть ясное, как восходящая луна, лицо его Чандрамы.
В первый же день десятник поставил Санохара на разборку старого, покрытого гравием, укатанного участка дороги. Заскрежетали лопаты, вгрызаясь в затверделую, неподатливую землю.
Лопата Санохара со звоном отскакивала, высекая искры, и мелкие кусочки породы веером разлетались далеко вокруг. Но Санохар вкладывал в удар всю силу, и лопата, круша слежавшуюся землю, все глубже вонзалась в звонкую грудь дороги.
К полудню этот трудный участок был пройден, а вдоль обочины выросли ровные кучи белого щебня. Теперь грунт стал уже мягче, и когда Санохар, наваливаясь всею грудью на рукоятку лопаты, вгонял ее в землю, ему казалось, что он отдыхает. Лишь иногда, задержавшись на мгновение, он тыльной стороной руки смахивал со лба горячие капли пота. Санохар не присел отдохнуть даже в палящий полуденный зной. Зато к вечеру он заработал целых четыре рупии!
Вокруг говорили:
— Подохнет с голоду… Ведь не ест ничего, каждую пайсу выгадывает!
— Как он только еще на ногах держится? Может быть, из дому чего прихватил?
— Да нет у него ничего. А у этой торговки, будь она проклята, разве выпросишь что-нибудь в долг? Пропадет бедняга…
Широко раскинув снопы лучей, солнце уже опускалось за темную полосу горизонта. Рабочие один за другим потянулись к деревне. На обочине дороги остался один лишь Санохар. Он сидел на корточках с закрытыми глазами, привалясь к теплому корявому стволу старого дерева. В ясном, прозрачном свете полной луны, точно приклеенной к голубому небу, серебрилось жнивье.
На развороченной дороге были отчетливо видны черные провалы ям и ровные, белые кучи щебня; казалось, залитая лунным светом дорога устало улыбается, обнажив щербатый рот с редко посаженными молочно-белыми зубами. Самыми большими были шесть куч щебня, насыпанные Санохаром, и он с невольной гордостью любовался ими, как отец своими детьми. Потом его глаза устало закрылись, голова отяжелела… Он увидел перед собой Дулари, ее печальное лицо. Сестра склонилась над ним, и он услышал ее негромкий жалобный голос: