– Помнишь, как недоверчиво я смеялась, Гарольд, когда ты старался уверить меня, что и для Англии и для тебя будет лучше, если Эдуард вызовет Этелинга? Помнишь, я еще ответила тебе: «Слушаясь единственно своего рассудка, ты только исполняешь волю судьбы, потому что прибытие Этелинга еще скорее приблизит тебя к цели твоей жизни; но не от Этелинга получишь ты награду своей любви, и не он взойдет на престол Этельстона»?
– Что хочешь ты рассказать мне? Неужели о каком-нибудь несчастии, постигшем Этелинга? – воскликнул Гарольд, в сильном волнении вскакивая со своего места. – Он казался больным и слабым, когда я видел его, но я надеялся, что воздух родины и радость подкрепят его.
– Слушай внимательнее, – проговорила вала. – Это пение друидов за упокой души сына Эдмунда Иронзида.
Действительно, в это время по воздуху разнеслись какие-то унылые звуки. Юдифь пробормотала молитву; потом она снова обратились к Гарольду.
– Не печалься, Гарольд, и не теряй надежды! – сказала она тихо.
– Еще бы не надеяться, – заметила Хильда, гордо выпрямляясь во весь рост. – Один только глухой не может расслышать и понять, что в этом погребальном пении выражается и радостное приветствие будущему королю.
Граф вздрогнул; глаза его засверкали как уголья, грудь заволновалась еще сильнее.
– Оставь нас, Юдифь, – приказала Хильда вполголоса.
Когда молодая девушка нехотя спустилась с холма, Хильда обратилась к Гарольду и, подведя его к надгробному камню саксонского витязя, произнесла:
– Я говорила тебе тогда, что не могу понять тайны твоего сна, пока скульда не просветит моего разума; говорила также, что погребенный под этим камнем является людям за тем только, чтобы возвестить определение рока дому Сердика; вот оно и исполнилось: не стало преемника Сердика. А кому же явился великий Синлека как не тому, кто возведет новый род королей на саксонский престол?
Дыхание Гарольда прерывалось в груди, между тем как яркая краска покрыла его щеки и лоб.
– Я не могу отрицать твоих слов, вала, – ответил он. – Ты ошибаешься только в том случае, если боги пощадят жизнь Эдуарда до тех пор, пока сын Этелинга не достигнет тех лет, когда старики могут признать его вождем… иначе же я тщетно осматриваюсь кругом по всей Англии и ищу будущего короля; передо мной является только собственный образ.
При этих словах он поднял голову, и царское величие осенило его чело, как будто на нем уже сиял венец.
– Если это исполнится, – продолжал он, – я принимаю это призвание, и Англия возвеличится в моем величии!
– Пламя вспыхнуло, наконец, из тлеющего угла; наступил и тот час, который я давно предвещала тебе, – проговорила Хильда.
Гарольд не отвечал, потому что новые, сильные ощущения не позволяли ему слышать ничего, кроме голоса пробудившегося честолюбия и радости великого сердца.
– И тогда, Юдифь, жизнь, которую ты спасла от верной смерти, будет вся безраздельно принадлежать тебе! – воскликнул пылко граф. – Однако этот сон, все еще не забытый, – продолжал Гарольд, – из которого я смутно припоминаю одни только опасности, борьбу и торжество… способна ли ты, вала, разгадать его смысл, и указать, что в нем предвещает успех?
Этот вопрос был началом перемены, которую давно приготовляло в этом надменном сердце честолюбие, до сих пор подавляемое, но теперь разгулявшееся словно бурный поток.
– Гарольд, – ответила Хильда. – Ты слышал в заключение своего сна песни, которые поются при венчании королей; ты будешь венценосным королем, но страшные враги окружат тебя, и это предвещают в твоем сне лев и ворон. Две звезды на небе знаменуют, что день твоего рождения был в то же время днем рождения врага, звезда которого сгубит твою звезду. Я не провижу далее… Не хочешь ли ты сам узнать его значение из уст привидения, пославшего сон?.. Стань возле меня на могиле саксонского витязя: я вызову Синлеку, заставлю его научить живого… чего мертвый, может быть, не захочет открыть мне, то душа витязя откроет для витязя.
Гарольд слушал ее с задумчивым вниманием, которым его гордость и рассудок не удостаивали предсказания Хильды.
Впрочем, его рассудок привык считать их бреднями, и Гарольд отвечал с привычной улыбкой:
– Рука того, кто хочет схватить царский венец, должна держать оружие, а человек, желающий охранять живых, не должен знаться с мертвыми.
Глава V
В характере Гарольда стали с этого времени происходить довольно большие перемены.