– Долга, однако ж, твоя повесть, – заметил Гильом.
– Потерпи немного, отец, она сейчас кончится… Ничто не могло мне быть более кстати. Следует тебе заметить, что герцога норманнского давно уже тревожили английские дела; из тайных донесений лондонского правителя видно, что привязанность Исповедника к Вильгельму очень охладела, в особенности с тех пор, как у герцога появились дети, потому что, как тебе известно, Вильгельм и Эдуард – оба дали в молодости обет девственности, но первый выхлопотал себе освобождение от этого обета, второй же свято сохранял его. Незадолго до возвращения Гуго дошла до герцога весть, что король английский признал своего родственника Этелинга, своим законным наследником. Огорченный и встревоженный этим, герцог выразился в моем присутствии следующим образом: «Я был бы очень рад, если бы в числе моих придворных находились люди с умной головой и преданным мне сердцем, которым я мог бы доверить свои интересы в Англии и послать под каким-нибудь предлогом к Гарольду»! Пообдумав эти слова, я взял письмо Свена и пошел с ним к Ланфранку, которому и сказал: «Отец и благодетель! Ты знаешь, что я один из всех норманнских рыцарей изучил саксонский язык. Если герцогу нужен посол к Гарольду, то я к его услугам, так как к тому же уже и без того имею поручение к всемогущему английскому графу». Я рассказал Ланфранку всю историю, и он пошел передать ее и мое предложение герцогу. Тут пришла весть о смерти Этелинга, и Вильгельм сделался веселее. Он призвал меня к себе и дал мне свои инструкции, вследствие чего я и поспешил со своим оруженосцем в Лондон. Там мне сообщили, что король переселился в Лондон, а Гарольд пошел с войском против Гриффита валлийского. Там как у меня к королю вовсе не было никакого дела, то я присоединился к людям Гарольда, которым он приказал вооружиться и догнать его. В глочестерском храме я услышал о тебе и заехал, чтобы проведать тебя и дать весточку о себе.
– Ах, если бы я тоже сделался рыцарем, вместо того чтобы поступить в храм, – сказал Гильом, завистливо поглядывая на де-Гравиля. – Мы оба были бедны, но благородного происхождения, и нас ожидала одинаковая участь; теперь же я подобен раковине, приросшей к скале, а ты летаешь по воле.
– Ну, положим, наши уставы воспрещают отшельникам убивать ближнего, исключая разве тот случай, когда к этому побуждает чувство самосохранения; но зато эти уставы считаются слишком строгими для применения на деле – даже в Нормандии, и поэтому ты всегда можешь взяться за меч или секиру, если у уж тебя явится такое непреодолимое желание. Я и так думал, что ты перестал тунеядствовать, и помогаешь Гарольду рубить неспокойных валлонов.