Редван однажды уже защищал этот город от армии захватчиков, но на сей раз обстоятельства были другими. Тогда он сражался рядом с Зигмаром. Ныне же он защитник Мидденхейма — не родного ему города. Хотя Зигмар провозгласил, что народ Империи един, но Редван никак не мог отделаться от чувства, что его место на Юге, где он должен защищать земли унберогенов. Этот город ему чужой, и не важно, какие клятвы он дал Мирзе и Белым волкам.
— Редван, — свистящим шепотом произнес Леовульф, наклоняясь к нему.
— Что? — рассеянно пробормотал он.
— Ты наш предводитель, так командуй же, разрази тебя гром!
Редван отбросил мрачные мысли и устыдился того, что позволил себе задуматься, когда нужно было быть предельно сосредоточенным.
— Ты прав, прошу прощения, — сказал он, обращая взор в сторону стен, с которых они ждали сигнала от Мирзы.
— Не знаю, что у тебя на уме, но у тебя будет время поразмыслить об этом потом, — проворчал Леовульф. — Скоро нас позовут. Сейчас ты должен быть с нами.
— Верно. — Редван выпрямился в седле, отцепил боевой молот с пояса и надел на запястье кожаную петлю. Глядя на него, Белые волки проделали то же самое. Каждый воин расправил плечи. Наконец Леовульф заметил ожидаемый ими сигнал. Силы защитников уже подходили к концу, мертвецы находили все больше лазеек и во множестве стаскивали людей со стен. Мирза высоко поднял рунный клинок, а знаменосец взмахнул флагом. На сей раз полотнище развевалось на ветру и ярким пятном выделялось на фоне мрачного неба.
— Пора, — сказал Леовульф, оборачиваясь к Хольстефу.
Хольстеф поднес к губам боевой рог, прозвучал троекратный сигнал.
Редван приготовился дать шпоры коню и крикнул:
— Белые волки! Вперед, во имя Ульрика!
Конь рванулся вперед, за ним по мощеной дороге к воротам города помчались двести рыцарей колонной в двадцать рядов по десять человек. Устерн высоко держал стяг отряда Белых волков, и, чтобы прогнать страх, каждый воин испустил дикий волчий вой. Группа крепких воинов начала открывать ворота, но не успели мертвяки воспользоваться новой возможностью просочиться в город, как Белые волки Редвана ударили по врагу, подобно сокрушительному удару молота.
Марий застонал от наслаждения, а Марика скатилась с него и раскинулась на кровати с удовлетворенным вздохом. Она лежала с закрытыми глазами и мурлыкала, словно довольная кошка, растрепанные светлые волосы грешными прядями падали ей на лицо. Граф смотрел на нее, наслаждаясь редким мигом бегства из мира военных планов, оборонительных сооружений и солдат. В Марбурге готовились к нашествию армии тьмы, и средь бешеной подготовки к борьбе так хорошо было урвать хоть немного времени для себя.
— Опять ты на меня смотришь, — сказала Марика.
— Откуда ты знаешь? — улыбнулся граф.
— Я же принцесса, — сказала она так, словно это все объясняло. — Принцессы вообще очень чувствительны, а уж взгляд самодовольного мужчины непременно заметят.
— «Самодовольного»? — притворно оскорбился он. — У тебя беспощадный язык, Марика.
— Вчера ты не сетовал на мой язык, — проговорила женщина, открыла глаза и облокотилась на предплечье.
Марий улыбнулся и провел кончиками пальцев по ее длинной шее, маленьким грудям, скользнул к плоскому животу.
— Конечно не сетовал, — согласился он. — И все же я невольно задумываюсь о том, что Альдред не одобрит твой выбор любовника.
Марика рассмеялась, встала с кровати и пошла за серебряным кувшином с водой. Марий смотрел на соблазнительное обнаженное женское тело. При виде покачивающихся бедер и бусинок пота, которые в ложбинке позвоночника собирались в тонюсенький ручеек, по телу прокатилась теплая волна. Марика остановилась вполоборота и кивнула.
— Он никого не одобрит, — сказала она. — Альдред был бы доволен только в том случае, если бы я всю жизнь прожила старой девой.
И рассмеялась:
— Ох! Если бы брат узнал хотя бы о половине тех мужчин, с которыми я побывала в постели, то запер бы меня в Башне Ворона, и не видать мне больше белого света!
— Это было бы преступлением против плотских радостей.
Марика вернулась с кувшином и двумя кубками, в которые налила воды. Марий взял предложенный кубок и тут же осушил. Во время бегства через болота из Ютонсрика в Марбург графа мучила ужасная жажда, и, казалось, ее уже никогда будет не утолить.