– Но они не детские, – тут же оправдался Якоб, стараясь удержать на лице серьёзное выражение лица, отчего Грэг едва заметно улыбнулся уголками губ.
– Я тоже почти дочитал, но не могу разобрать некоторые травы, – Леон подал раскрытую книгу Женевьеве, тут же принимая кусок пирога с фаршем, сыром и зеленью. Пахло так, что рот тут же наполнился слюной. Вроде и ел недавно, а желудок тут же закрутило от запаха мяса.
Решив, что сгонит жирок завтра на тренировке, он тут же принялся за еду, практически позабыв о книге. Женевьева тем временем всматривалась в рецепт и хмурилась. Елена, заинтересовавшись, поднялась и, продолжая покачивать спящую Лилиан, подошла к ведьме, заглядывая через плечо.
– Древне-веренейский, – со знанием дела произнесла суккуба.
– Терпеть его не могу, – процедила сквозь зубы ведьма.
– Его или тех, кто на нём разговаривает? – поддел супругу Грэг и тут же дружелюбно добавил. – А хочешь, я их всех ради тебя загрызу?
– Не вздумай есть всякую падаль, – отмахнулась ведьма, продолжая вчитываться. – Сварить это я, конечно, могу. Тут ничего сложного и даже всё есть, но вот эти ингредиенты никак не могу понять, что такое.
Женевьева наклонилась к нему, положив книгу на стол и пальцем указала на три слова в списке ингредиентов. К огромному разочарованию Леонида – именно их не было в словаре.
– Не занимайтесь ерундой. Твой запах ничуть не изменился, а полнолуние уже на пороге, – проворчал Грэг, беря с блюда кусок пирога.
– А я заметила, аппетит у него стал прям волчий, – Елена задумчиво смотрела на него. Леонид чуть не подавился пирогом. Он действительно последние пару недель ел так, будто приехал с голодного края. Первые дни он оправдывал непомерный аппетит регенерацией, а потом как-то перестал обращать на это внимание. Но ведь ел он и вправду раза в три больше обычного.
За столом повисла напряженная тишина. Голод был одним из симптомов скорого оборота у вервольфов. Все смотрели на него так, будто на нём вот-вот лопнет кожа и вместо человека на стуле будет сидеть зверь.
– Лилит бы заметила, – авторитетно заявила Елена.
– Лилит в последнее время ведёт себя… - Женевьева на краткий миг задумалась, подбирая слово, – странно. Словно сама не своя.
– Это уж точно, – Грэг, по слухам получивший от королевы выговор не так давно, покивал. – Кризис очередного тысячелетия, может? Женщины всегда принимают эти глупые цифры близко к сердцу. Зря, должен заметить, – добавил оборотень, поймав красноречивый взгляд супруги. – И вообще, даже Нораг в последние ночи перестал к ней наведываться именно из-за того, что Лилит какая-то раздраженная. Слушай, Леон, ты бы сходил, покормил её, что-ли.
– Она не так давно перекусила тем засранцем, который отдыхает в лазарете, – отмахнулся Леонид. – Сказала, что ближайший месяц я ей не нужен.
– Да что там есть?! Паладины не вкусные, – отмахнулся Грэг.
– Можешь к нему сходить с этим рецептом, – предложила вариант Женевьева. – Он, как я поняла, не последний паладин в ордене, так что должен знать веренейский. Пусть хоть немного пользы принесёт.
– Только через мой труп, – зло отрезал Леонид. – Будь моя воля я бы его… – он на миг осекся, вспомнив, что за столом дети, – в угол поставил.
– Папочка, смотли, – радостно возвестила Агата, поворачивая разрисованное блюдце к нему.
Повисшая за столом тишина казалась какой-то зловещей – на белом фарфоре пальцем был намалёван кот. Розовый кот из малинового варенья. Наверное, любой другой родитель умилился бы, вот только от этого художества у Леонида по спине прокатилась капля холодного пота.
– Папка, ты чего такой бледный стал? – прошептал Якоб, недоуменно смотря то на него, то на рисунок сестры.
– Ничего. Ты кушай, а я по службе отлучусь ненадолго, – Леонид нервно сглотнул. Как он не старался, а голос всё равно получился каким-то хриплым, словно каркающим.
В повисшей тишине ножки его стула гулко скрипнули по полу. Он поднялся, прихватив фолиант и, стараясь сохранить хотя бы видимость спокойствия, вышел из кухни.
Леонид сжал челюсти так крепко, казалось, зубы вот-вот начнут крошиться друг о друга. Бывшие сослуживцы в той жизни, которую он оставил позади, часто называли его гордецом. Дескать он лучше в канаве сдохнет, чем склонит голову перед кем бы то ни было. Сам себя Леон таковым не считал, но, что уж греха таить, кланяться и, уж тем более, просить о помощи не любил. Оттого и было ему сейчас так гадко. Приходилось выбирать между собственным достоинством и человечностью, и выбор этот был ох какой тяжелый. Хуже всего был тот факт, что ему предстояло обратиться за помощью к женщине. К женщине, от которой он в некотором смысле зависит. Не напрямую, но тем не менее…