Тем не менее в утверждениях Эшера есть доля истины. Дело было не столько в том, что король и его окружение попусту растрачивали свою энергию на мелочи придворного этикета, а в том, что они оказались неспособны оценить, что важно, а что нет. Все они с большой тревогой следили за ходом войны и бескорыстно работали на победу, но в то же время даже в годы кровавой бойни и всеобщих бедствий не допускали ни малейших отклонений от этикета мирного времени.
В сентябре 1914 г., когда германские армии откатывались назад после едва не увенчавшегося успехом броска на Париж, 1-й лорд Адмиралтейства подбодрил пятнадцатитысячную аудиторию, пообещав, что, если вражеский флот не примет сражения, то будет «выкурен, как крысы из норы». Стамфордхэм тотчас написал премьер-министру: «Его Величеству не понравился тон речи Уинстона Черчилля, в особенности его упоминание о „крысах в норе“… Король считает, что это недостойно министра кабинета».
Годом позже, в канун битвы при Лоосе, Стамфордхэм упрекнул Даунинг-стрит за то, что королю не сообщили о назначении нового настоятеля собора в Рипоне. При этом он добавлял: «Я вполне понимаю, что Вы работаете над более значительными проблемами, нежели церковные назначения. Однако я решил, что лучше все же упомянуть об этом инциденте, который наверняка случился лишь по недосмотру».
Его извиняющийся тон, однако, отнюдь не свидетельствовал о каком-то смягчении правил дворцового этикета. Летом 1917 г., когда Хейг планировал битву при Пассендейле, Уиграм мучился неразрешимой проблемой: должны ли женщины на военном заводе при посещении королевы снимать рукавицы для рукопожатия.
Манера одеваться вообще была извечной темой для дискуссий. Окленд Гедде, преемник Невилла Чемберлена на посту генерального директора Национальной службы, вместо предписанного фрака явился на присягу в Тайный совет в визитке: выбранив, его тут же нарядили во фрак, принадлежавший одному из дежурных придворных. Сам король, в тот момент пребывавший «в отчаянии» из-за известий об отстранении от престола царя Николая, в течение дня три раза вызывал к себе лорд-гофмейстера, чтобы определиться с церемонией похорон герцогини Коннаутской. В том же 1917 г. между Стамфордхэмом, Керзоном и Крюэ велась оживленная переписка по поводу того, должны ли пэры надевать мантии на открытие парламента.
Стамфордхэм был не из тех людей, кто мог бы сдержать в себе столь несвоевременное рвение. Почти сорок лет, которые он провел, стараясь удовлетворить малейшую королевскую прихоть, притупили в нем способность отличать мелочи от важнейших вещей; любое приказание он выполнял с одинаковым энтузиазмом. Будучи личным секретарем королевы Виктории, он как-то потратил полтора года на то, чтобы убедить упирающееся военное министерство присвоить звание 2-го лейтенанта господину Ладиславу Заверталю, старшине военного оркестра королевской артиллерии. Совпавшая с Англо-бурской войной кампания Стамфордхэма была столь же победоносной, но не менее изнурительной. Должно быть, им владело приятное чувство преемственности, и уже в следующую войну он обнажил перо, борясь за присвоение почетного звания Сэму Хьюзу, канадскому министру ополчения и обороны.
В отличие от Стамфордхэма сэр Фредерик Понсонби относился к почти священной теме наград со своеобразным сардоническим юмором. Вскоре после начала войны он развлекал своего друга лорда Розбери рассказом о том, как пожилой придворный — кавалер ордена Подвязки лорд Линкольншир решил выглядеть соответственно духу времени: «Во время инспектирования какого-то полка он спросил, нельзя ли прикрепить на мундир только ленточку ордена Подвязки и орденские ленточки королевского юбилея и коронации». Понсонби ответил, что по установившейся традиции кавалеры ордена Подвязки всегда носят все знаки отличия, так что надевать только орденскую ленточку нельзя. Тогда Линкольншир предложил надеть звезду и широкую орденскую ленту на свой мундир цвета хаки. Нет, терпеливо ответил Понсонби, это было бы нарушением воинского устава. Все еще не удовлетворенный ответом, Линкольншир потребовал, чтобы его запрос был передан на суд герольдмейстера ордена Подвязки. Но там он заслуженно канул в небытие.