Король с негодованием отверг подобное лицемерие. 25 июля 1918 г. он записал в дневнике:
«Мы с Мэй были в русской церкви на Уэлбек-стрит, на поминальной службе по дорогому Ники, который, боюсь, месяц назад был расстрелян большевиками. Подробностей мы не знаем. Это было отвратительное убийство. Я с любовью относился к Ники, который являлся добрейшим из людей и истинным джентльменом, любившим свою страну и народ».
Месяцем позже он вновь вернулся к этой теме:
«Из России дошли вести, что вполне вероятно, будто Аликс, четыре дочери и маленький мальчик были убиты одновременно с Ники. Это просто ужасно и доказывает, какие изверги эти большевики. Для бедной Аликс это, возможно, и к лучшему, но как подумаешь о ни в чем не повинных детях!..»
Как мы видим, король оплакивает своего кузена и проклинает его убийц, однако относительно собственной роли в этой трагедии он не выражает ни сожаления, ни тем более раскаяния. Как будто не было ни взволнованных писем к Бальфуру, ни призывов к Ллойд Джорджу! Существует, правда, возможное объяснение проявленной им бесчувственности. 4 июня 1917 г., за два месяца до того, как царя отправили в Тобольск, король писал бывшему личному секретарю Кноллису: «Должен признаться, что меня очень беспокоит безопасность императора… Если он только попадет за стены Петропавловской тюрьмы, то вряд ли выйдет оттуда живым». С запозданием осознав опасность, которой подвергались его кузены, король, возможно, побуждал или по меньшей мере поощрял британскую секретную службу освободить их подкупом или силой. Планирование такой операции, пусть даже окончившейся ничем, возможно, утоляло его жажду действий, успокаивало его совесть и впоследствии позволило ему без какого-либо чувства вины вспоминать о своем поступке по отношению к царю.
Все это, однако, лишь догадки. Не существует никаких свидетельств о причастности короля к неудавшимся попыткам русских эмигрантов освободить бывшего монарха. Тем не менее показателен тот факт, что за апрель — май 1918 г., то есть именно за те месяцы, когда освобождение царя могло планироваться или хотя бы рассматриваться, в королевских архивах в Виндзоре отсутствуют какие-либо документы, касающиеся императорской семьи. Возможно, это свидетельствует не о безразличии короля к судьбе царя, а об исключительных мерах секретности. До марта 1918 г., пока Россия не заключила с Германией Брест-Литовский мирный договор, британское правительство надеялось сохранить ее в качестве военного союзника, поэтому требовалось скрывать от российских властей какой бы то ни было интерес к освобождению бывшего царя. Все это, конечно, лишь гипотеза, однако не совсем безосновательная.
Стамфордхэма, судя по всему, поразила такая же амнезия, что и короля: он не чувствовал за собой никакой вины за гибель Романовых. В июле 1918 г., через три дня после того, как советовал королю не посещать заупокойную службу по своему кузену, Стамфордхэм письменно благодарил Эшера за газетную статью о покойном царе:
«Случалось ли когда-нибудь более жестокое убийство, и проявляла ли когда-либо наша страна такую черствость и такое равнодушие к трагедии подобного масштаба? Что все это значит? Я весьма благодарен королю и королеве за то, что они посетили эту заупокойную службу. У меня пока что нет сведений о том, что П.М. или МИД присылали туда своих представителей. Куда подевались у нас чувство сострадания, чувство признательности, наконец, просто чувство приличия?..
Какие страдания пришлось вынести за этот год бедному, несчастному императору!.. И почему германский император не поставил условием заключения Брест-Литовского мира освобождение царя и его семьи?»
Ответ Эшера пронизан неподдельной иронией:
«Если бы нашей страной правили герцог Веллингтон или лорд Биконсфильд, несчастная семья русского царя в полной безопасности жила бы в Клермонте.
И Вы еще спрашиваете, почему германский император не поставил условием заключения Брест-Литовского мира освобождение царя и его семьи! Смею предположить, что по той же причине, по какой наше собственное правительство не стало добиваться освобождения царя у Милюкова: по причине нравственного бессилия, боязни критики, измышлений, оскорблений».