Король предпочел Болдуина лишь по одной причине: тот заседал в палате общин. Сведения о способностях нового премьер-министра приходилось принимать на веру. Членом кабинета он пробыл немногим более двух лет, а канцлером Казначейства — всего несколько месяцев. Но даже во время кратковременного пребывания в должности министра финансов он все же успел вызвать у короля раздражение. После завершения переговоров об уплате американского долга он публично заявил, что средний конгрессмен или сенатор является «закоренелым провинциалом». Когда король выразил свое возмущение премьер-министру, Бонар Лоу ответил: «Мне очень жаль, что Его Величество обратил внимание на высказанные в прессе замечания господина Болдуина. Разумеется, они предназначались для внутреннего потребления, и он полностью осознает тот ущерб, который они могли причинить в Америке».
Этот ответ не удовлетворил короля. «Не понимаю, как я мог не заметить этих высказываний, — прокомментировал он, — раз я всегда читаю газеты… Боюсь, ущерб действительно причинен, и конгресс будет очень раздражен, что неудивительно».
Тем не менее Болдуин через несколько недель стал премьер-министром и оставался бы им четыре года, если бы не допустил просчета, оказавшегося едва ли не самым серьезным за всю политическую историю Британии. Пробыв на Даунинг-стрит всего пять месяцев, он попросил короля распустить парламент, чтобы провести всеобщие выборы под лозунгом тарифной реформы. Некоторые считали, что он хотел предвосхитить аналогичное обращение к стране Ллойд Джорджа, другие — что он пытался выдавить из правительства сторонников свободной торговли с целью расчистить место для Остина Чемберлена и Биркенхеда. Подобные маневры нисколько не волновали короля, видевшего в происходящем более широкие перспективы. Вот что он писал о своих попытках разубедить Болдуина:
«Тогда я указал ему, что резко против роспуска в данный момент парламента, поскольку безоговорочно доверяю ему и находящейся ныне у власти консервативной партии, и считаю, что в то время, когда большинство стран в Европе, если не в мире, пребывают в хаотическом и даже опасном состоянии, было бы досадно, если наша страна также погрузится в суматоху всеобщих выборов, проводимых по такому вопросу внутренней политики, который сразу пробуждает горькие воспоминания о традиционных тяжелых баталиях между сторонниками протекционизма и свободной торговли; вполне возможно также, что существующее большинство при этом сократится или вообще сойдет на нет.
Таким образом, я готов взять на себя ответственность и посоветовать ему изменить свое мнение, а также ожидаю, что он сообщит об этом своим друзьям.
Он ответил, что уже зашел слишком далеко и что страна ожидает роспуска парламента; он должен сейчас же обратиться к стране, поскольку надеется провести всеобщие выборы примерно 6 декабря, и готов к любому результату».
Объявленный 8 декабря результат подтвердил опасения короля. Консерваторы потеряли почти девяносто мест, а с ними и большинство в палате общин. Британия была на пороге появления первого лейбористского правительства. Керзон, который энергично выступал против затеянной премьер-министром азартной игры с выборами, возлагал вину не только на него. «Это, — писал он, — та цена, которую нам всем приходится платить за крайнюю некомпетентность Болдуина и за безумное назначение, сделанное королем».
В выборе друзей король был достаточно осторожен. Землевладельцы с древней родословной и безупречными манерами, старые товарищи по службе, особо доверенные придворные — с этими людьми он охотился, ездил на скачки, ходил в море и иногда обедал. Он также любил общество архиепископа Ланга, Редьярда Киплинга (единственного из литераторов) и лорда Ревелстока, совладельца компании «Баринг бразерс», занимавшегося его личными финансами.
Лишь немногие из приближенных его отца сумели сохранить близость к новому монарху, который в этом отношении иногда руководствовался чувством милосердия, чем искренней привязанностью: сестра Агнес, лорд Эшер, Альберт Менсдорф и маркиз де Совераль. Среди них был и лорд Фаркухар, письма к которому король начинал словами «мой дорогой Гораций», а заканчивал «Ваш искренний старый друг король Георг». Безупречно вежливый и общительный, он, казалось, одновременно олицетворял собой финансовую неподкупность лондонского Сити и щедрое хлебосольство сельского джентльмена. Реальность, как впоследствии выяснилось, оказалась более причудливой.