Время от времени король призывал сына навести в своей жизни порядок — ради себя самого и ради монархии. Об одной из таких бесед король поведал некоему другу. Следует отметить важную оговорку: король заверил принца, что не собирается с ним ругаться, а это означало, что прежние их беседы не отличались выдержкой. Далее он сказал, что, хотя принц сейчас находится в зените своей популярности, когда-нибудь публика узнает о его двойной жизни и со всей страстью станет порицать. Конечно, продолжал король, у каждого в молодости бывают свои грешки, но разве принц, которому уже тридцать восемь, не вышел из этого возраста? Он чувствует, что в глубине души его сын несчастен, и так будет продолжаться до тех пор, пока он не остепенится. Задумывался ли он, каким одиноким и потерянным будет чувствовать себя холостяк-король, живущий без семьи в огромном Букингемском дворце?
Принц ответил, что ему очень не нравятся те сплетни, которые рассказывают королю о его частной жизни, и что, по его убеждению, в вопросах морали страна стала более терпимой. Самое главное, признался он, ему отвратительна мысль о женитьбе на иностранной принцессе, хотя он и понимает, что король не позволит ему жениться на девушке, не принадлежащей к королевскому роду. На это король возразил, что времена изменились и что он готов согласиться, чтобы принц женился на приличной английской девушке знатного происхождения. Принц удивился — ему впервые такое предлагают. Это удивление было явно наигранным. Еще в 1917 г., после заседания Тайного совета, на котором была провозглашена династия Виндзоров и отменены титулы германского происхождения, король записал: «Я также проинформировал Совет о нашем с Мэй решении, что королевским детям будет позволено вступать в брак с представителями английских семей. Это вполне можно считать историческим событием».
С тех пор король дал разрешение принцессе Марии выйти замуж за виконта Лашеля, а герцогу Йоркскому — жениться на леди Элизабет Боуз-Лайон. Если бы принц Уэльский нашел себе невесту такого же происхождения, вряд ли король не дал бы своего согласия. Принц не стал доверять отцу не потому, что тем, кого он любил, недоставало королевской крови, а потому, что все они уже состояли в браке; самый же взрывоопасный из его романов был еще впереди.
В то время как сплетники с удовольствием судачили о репутации принца, король скорбел и о заблудшем сыне, и о поставленной под угрозу монархии. Однако лишь немногие догадывались о его страданиях. Подобно стивенсоновскому герою Уиру Гермистону, еще одному отцу, лишившемуся дружбы и доверия сына, он «продолжал взбираться по громадной, лишенной перил лестнице своего долга».
Отношения между королем и его младшими сыновьями были едва ли менее напряженными. Он считал, что счастье заключается лишь в упорядоченной семейной жизни, и, пока они не женились, всегда бдительно следил за их моральным обликом, стремясь, чтобы они не заводили нежелательных знакомств и не допускали прочих неблаговидных поступков. Столь жесткий контроль в сочетании с весьма редкими похвалами подрывали их уверенность в себе. Не случайно все дети Георга в той или иной степени испытали нервное перенапряжение. Меньше всего родительских упреков доставалось принцу Альберту. В нем король узнавал многие из собственных добродетелей: трудолюбие, рассудительность, привязанность к дому, присущую простому моряку бесхитростную набожность, мужество, проявляемое в борьбе с недугом и мучительным заиканием. Оба испытывали большую любовь к деревне, охоте и красивой одежде; у них были почти одинаковые почерки. Тем не менее существовало и неравное партнерство, отмеченное почтением сына к отцу и подданного к суверену. Король сам признал это неравенство в написанном в 1923 г. письме к сыну, к тому времени уже ставшему герцогом Йоркским: «Ты всегда так хорошо все понимал, с тобой было так легко работать, и ты всегда настолько был готов выслушать любой мой совет и согласиться с моим мнением относительно людей и явлений, что я всегда чувствовал — у нас двоих дело прекрасно спорится (в отличие от нашего дорогого Дейвида)».
Но даже этот самый послушный из сыновей не избежал мелочных придирок, хотя находился в то время за многие тысячи миль от дома. Увидев в газете фотографию, сделанную во время визита принца в Новую Зеландию, король упрекнул его в небрежности, проявленной при обходе почетного караула; на самом деле в том не было вины принца, за последние двадцать лет привыкшего к этой церемонии, — просто фотограф исказил действительную картину. В том же самом году принц Генрих, влюбленный в службу кавалерийский офицер двадцати семи лет от роду, по возвращении с отмененных армейских маневров, обнаружил, что его дожидается письмо от отца: