Однако что касается одного из назначений, король и его премьер-министр были единодушны: новым министром иностранных дел должен стать не лорд Керзон, а Остин Чемберлен. Несмотря на мощный интеллект Керзона, его высокомерие и раздражительность успели настроить против него обитателей и Кэ д’Орсэ, и палаццо Киджи. Вынужденный довольствоваться менее значительными постами лорда — председателя совета и лидера палаты лордов, он тотчас же вступил в свару относительно второстепенных придворных постов. «Король начал распределять их, — с возмущением писал Керзон, — не считаясь с тем, что должен советоваться со мной по этим вопросам… Стамфордхэм не проявил ни особой уступчивости, ни особой вежливости». Четыре месяца спустя Керзон умер — после операции, накануне не внушавшей никаких опасений. За несколько часов до его смерти во дворец пришло любезное прощальное письмо от «верного и преданного друга и министра короля».
В любом случае Джойнсона-Хикса, Черчилля и Керзона никак нельзя было упрекнуть в отсутствии трудолюбия. А вот премьер-министр трудоголиком явно не являлся. «Что прикажете делать с лидером, — гневно вопрошал один из его коллег, — который сидит в курительной комнате и читает „Стрэнд мэгэзин?“» Читал он, правда, не только бульварные газеты. Развалившись на передней скамье в палате общин, Болдуин мог часами сосредоточенно изучать «Спутник парламентария», с помощью которого он стал одним из наиболее эффективных партийных организаторов XX в. Тем не менее он предпочитал правительственным бумагам кроссворды, поэтому король не раз высказывал опасения насчет того, что премьер-министр может провести лето на каком-нибудь французском курорте, в то время как на Даунинг-стрит будут расти горы красных чемоданчиков. Даже когда премьер-министр оставался у руля, король не слишком радовался, читая о его присутствии на крикетном матче между Итоном и Харроу в мешковатом старом костюме и мягкой шляпе.
Трения вызывала и присущая Болдуину легкость в обращении, которую можно было ошибочно принять за некую фривольность. Его описание длившегося всю ночь заседания палаты общин включало такой пассаж:
«К утру палата общин напоминала Сент-Джеймсский парк в середине дня. Депутаты сидели развалившись на скамьях, некоторые из них были объяты сном и совершенно не обращали внимания на то, что происходило вокруг, тогда как остальные время от времени проявляли интерес к слушаниям, очнувшись от сна и выпрямив спину».
Король был шокирован как недостойным поведением верной палаты общин, так и отсутствием всякого осуждения со стороны премьер-министра. В результате Стамфордхэм разразился долгой и нудной нотацией, из которой достаточно привести следующие строки:
«В состав парламента теперь входят и леди, и то положение вещей, которое Вы описали, кажется Его Величеству вряд ли приличным и соответствующим достоинству и традициям Матери парламентов.
Должен заявить, что Вы абсолютно вправе показать написанное мной спикеру».
Последняя фраза оказалась неудачной. Болдуин, хотя и мог отмахнуться от королевского выговора на том основании, что этот вопрос не в его компетенции, не сделал этого, поскольку здесь было явное нарушение конституционной практики. Он напомнил Стамфордхэму, что «одной из первоначальных исторических задач палаты общин являлось исключение вмешательства короны в его работу», и процитировал изречение Эрскина Мэя о том, что «вся их работа должна получать от Его Величества самую положительную оценку». В заключение он написал: «Премьер-министр категорически против предложения показать спикеру это письмо и считает крайне неуместными любые протесты по этому поводу, сделанные от лица Его Величества».